Ultima Gratia

Изначально Шерлок только хотел посмотреть в глаза Джону. Хотел спросить, сколько ещё ему нужно было вытерпеть? Он ведь видел, что его друг, теперь уже точно бывший, так и не простил его за Бартс. Да, всё было сделано для того, чтобы Джон остался жив, да, свою злость Джон сорвал на нём ещё в ресторане, ударив и повалив на пол. А потом была совместная попойка и две недели противовоспалительных уколов, и новые швы на израненной спине, и кошмары, от которых он просыпался с криком один в своей комнате на Бейкер-Стрит, и всё не мог вырваться из липкой паутины своих кошмаров, в которых Майкрофт не вызволил его из плена. Вот и теперь, находясь в больничной палате, Шерлок видел своё недавнее прошлое и в моменты редких просветлений был согласен с братом. Джону Ватсону тут не место. Но заканчивалось действие препаратов, накатывали волны боли и Шерлок всё кричал и кричал: — За что? Джон, ответь мне, за что? — он просыпался в слезах и хотел только одного — смерти. И тогда он оглядывал палату, подмечая и окно, со скрученной ручкой, и уборную, отделённую пластиковой перегородкой, и полное отсутствие колюще-режущих предметов. И он фыркал: можно подумать, что у него остались силы на то, чтобы что-то с собой сделать. Короткие периоды лихорадочного возбуждения сменялись апатией и слезами. Шерлок рыдал взахлёб, пытаясь прикрыть лицо руками (а те никак не поддавались, и любая попытка поменять положение кистей рук отзывалась острой и резкой болью в мышцах); он срывал голос снова, давясь криками. Он понимал, что ничто не будет так, как прежде. Всё будет прекрасно у всех, но только не у него. Майкрофт вернётся в правительство, Джон женится на Мэри, несмотря на все аргументы против, и даже у Лестрейда, так некстати ему вспомнившегося, будут когда-нибудь внуки. А у него? Что? Гениальный ум? Только вот без ловкого гибкого тела ум, как выяснялось опытным путём, становился не союзником, а средством изощрённый пытки. Он не сможет ходить, у него изуродованы руки и вряд ли подлежат восстановлению запястья, неизвестно, сможет ли он хоть мочиться нормально. Сейчас все знания, все его утраченные навыки стали для него пыткой. Как мало значило, оказывается, умение разгадать, сколько детей у ухаживавшей за ним сиделки, если та до сих пор помогала ему облегчиться? Жалкий, никчёмный, поломанный гений, — вот кто он. Вещь, может, и занятная, но совершенно бесполезная. Некому даже вспомнить о нём, кроме любящего старшего брата, и никому он не нужен больше: полиция графства хоть и прислала открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, — но что такое значила эта открытка, если они не делились с ним новыми загадками и необъяснимыми делами. Он, впрочем, не обижался: не зря раньше презирал отвлеченные умствования и высмеивал столь любимую знаменитыми выдуманными детективами вроде Ниро Вульфа или Эркюля Пуаро манеру распутать дело, не поднимаясь с кресла. Теперь он и сам вряд ли когда-то встанет с такого же точно кресла. Нет, не такого же. Инвалидного. Осознание этого повергало его в самый сильный гнев. Можно было сколько угодно пробовать приспособиться и убеждать себя в том, что привыкнуть возможно ко всему. Привыкнуть-то, быть может, и можно, но стоило ли? И не лучше ли оборвать до срока эту бесполезную жизнь? Он остался совсем один. Сейчас он остро понимал, что не было никакой дружбы между ним и Джоном Ватсоном. Никакой дружбы, на которую он так великодушно согласился когда-то, надеясь завуалировать за ней чувство куда более тонкое и разрушительное. Единственный в мире консультирующий детектив её выдумал. Сам выдумал, сам поверил и сам жестоко обжёгся о свою доверчивость. "Что ж, — думал он, — Джон Ватсон может спать спокойно. Я его больше не потревожу никогда". Но Джон вовсе не спал спокойно, как Шерлок со сладострастной болью в душе воображал. Джона мучили кошмары. Сейчас он должен был разыскивать Мэри, узнавать, что с ребёнком, но как только он услышал от одного из детективов, которые допрашивали его о том, что она жива и с ребёнком всё в порядке, то как-то охладел. Он хотел попасть к Шерлоку. Зачем? А он и сам не понимал, а может, — понимал слишком хорошо, что ни о каком возврате к прежней дружбе и речь не может идти, но всё равно мазохистски напоминал себе об этом снова и снова, только ему казалось, что он о чём-то важном они с Холмсом так и не говорили. Он несколько раз обращался к Майкрофту по чудом вытащенным откуда-то телефонам, но когда удавалось пробиться сквозь неодолимую почти стену из секретарей и помощников, от которых слышал неизменно: "Сэр Холмс занят. Перезвоните позже", — то Джон получал категоричный отказ. Тогда он, наконец, вбил себе в голову, что Майкрофт, может быть, плохо представляет себе его эмоции, и захотел добиться личной встречи. И добивался её ровно так же долго, если не дольше ещё; проще было, наверное, уговорить предоставить себе космический корабль для полета на луну. Но когда добился... — Я понимаю, он не хочет меня видеть, — плечи Джона поникли, — но прошу… — Мистер Ватсон, — в голосе Майкрофта сквозила плохо сдерживаемая ярость, что само по себе было уже из разряда чудес, — мой брат как раз желает увидеться с вами, но я этого не допущу. Он швырнул в руки Джона флешку. — Смотрите, кого вы выбрали вместо моего брата. — У меня не было другого выбора, — прошептал Джон. — Вы же понимаете! Вы должны понять! — Это для меня ничего не меняет, — холодно бросил Майкрофт. — Розамунд-Мэри не была беременна. Она вообще не может иметь детей, находится в розыске в восьми странах мира, а главное — именно она организовала похищение Шерлока. Смотрите и наслаждайтесь. И Майкрофт удалился, оставляя Джона наедине с новой чередой кошмаров, воплотившихся наяву. Это было больно. Были моменты, когда Джон искренне желал поменяться местами с Шерлоком во время пыток (да что там, он с самого начала этого желал!), но только теперь ему начало казаться, что Шерлоку было в чем-то, быть может, проще и легче. По крайней мере, физическая боль не оставляла такого мучительного чувства вины. Но он совершенно напрасно считал, что его другу — бывшему другу — сейчас легче. Поскольку истина была лишь в том, что Шерлоку становилось хуже день ото дня. Физически всё было не так уж плохо для подобной ситуации, а вот психика не справлялась. В эти дни Шерлок даже не осознавал реальность. Он широко распахнутыми глазами смотрел в потолок и шептал как помешанный: — Джон, Джон, Джон… В итоге Майкрофт сдался. Кляня на все лады Джона Ватсона и склоняя всю его родню по женской линии, он позвал Антею и потребовал от неё любыми средствами разыскать и привезти сюда доктора. Долго его упрашивать не пришлось. За две прошедшие недели Джон Ватсон похудел, почернел и осунулся. Он почти не мог спать. Верный выбор оказался фикцией. Мэри просто решила избавиться от Шерлока, коли не получилось через него добраться до «мистера Британское Правительство». И сейчас Джон, несмело войдя приемную госпиталя, встал напротив высокого кресла и, надолго замерев, смотрел на Майкрофта. — Мой брат желает вас видеть, — холодно сказал тот. — Я не считаю это хорошей идеей, но возможно, от вашего визита ему станет легче. Идите, — и Майкрофт махнул рукой на дверь в палату. Джон свято верил, что в жизни видел всё самое страшное. Как оказалось, нет. Шерлок, с посеревшим от боли лицом, наполовину седыми волосами, опутанный проводами и трубками, представлял собой удручающее зрелище. Ватсон не смог сдержать потрясённого вздоха. Казалось, что он видит труп, забытый в палате, но вот веки Шерлока задрожали и он открыл глаза, воспалённые, с сеточкой красных прожилок на белках. — Ты меня звал, и я пришёл, — тихо сказал Джон, глядя на Шерлока и отмечая, как тот дрожит в ознобе. — Сколько я тебе ещё должен? — устало спросил детектив, но доктор вопроса не понял. — Прости, что? — Сколько мне тебе ещё за Бартс отвечать? Одного раза было недостаточно?! — голос Шерлока приобрёл неприятную визгливо-истерическую интонацию. По щекам его катились слёзы, руки напряглись так, что казалось иглы капельниц пропорют насквозь вздутые вены. — Я теперь инвалид! Доволен?! Скажи! Теперь ты доволен?! Великий детектив оказался самым большим дураком! Как жаль, что Мориарти не дожил, — посмеялся бы! Дурак и есть! Сам себе выдумал дружбу, сам в неё поверил и сам же во всём виноват! Да была ли она — дружба?! Молчи, молчи! Я и сам точно знаю ответ. Её никогда не было, а я... Я заплатил за свою глупость. Он всё распалялся и распалялся. Надсадно запищал кардиомонитор. Шерлок поморщился, но останавливаться не собирался. Он всё выкрикивал и выкрикивал обвинения в адрес Джона, смирно стоявшего у постели и со стиснутыми зубами выслушивавшего их; он быстро устал, перейдя с визга на хриплое низкое рычание, и все слова, что слетали с его губ, слились в один хриплый лай, в котором ничего нельзя было разобрать. В палату вбежал дежурный врач, сёстры, санитары. Детектив извивался на постели ужом и его никак не могли успокоить, а Ватсон в оцепенении смотрел на то, что стало с Шерлоком, не отворачиваясь, точно окаменевший, — по крайней мере, ровно до того момента, пока медсестра не начала отстёгивать от кровати ремень и не попыталась зафиксировать Шерлока. Грузить его успокаивающими и тонизирующими препаратами ещё больше никто не рискнул, во всяком случае, пока справлялось сердце. Легче ему не стало. Когда приблизился вплотную и навис над ним один из медбратьев, бедняга заорал в голос. Сейчас он видел не врача, а насильника над собой. Ужас и паника затопили его сознание и он вздрогнул, когда услышал над собой голос Джона Ватсона. — Отойдите от него! — Мистер Ватсон, вы не понимаете… — Это вы не понимаете! Кем надо быть, чтобы снова связать человека, который был связан и подвергался… — Достаточно! — раздался не слишком громкий, но, тем не менее, сходу охладивший всеобщую суету голос. На входе в палату стоял Майкрофт. Он успел оценить испуг Шерлока, его слёзы, гнев Ватсона на врачей. Заметил он также и то, как Шерлок неосознанно ослабшей рукой цеплялся за бывшего друга, будто бы пытаясь спрятаться за ним от внешнего мира. — Мистер Ватсон, следуйте за мной. Остальные — оставьте в покое... Не трогайте моего брата. — Нет, — просто и коротко ответил Джон Ватсон, упрямо качнув головой. — Простите, но нет. Майкрофт посмотрел на него с возмущением, которое, казалось, было так сильно, что лишило его дара речи. Должно быть, ровно так же молча он возмущался бы, если бы с ним начала вдруг спорить и проявлять строптивость, к примеру, микроволновка. Он совладал с собой с трудом, что было заметно разве что по еле заметной дрожи в кончиках пальцев, — чтобы унять её, Майкрофт покрепче сжал в руках свой телефон, а затем медленно, точно беседуя с умственно неполноценным (да так он наверняка и считал), принялся объяснять Джону Ватсону, где и в чем он был неправ и почему любое дальнейшее совместное времяпрепровождение с его братом будет пресечено им сейчас же, немедленно, как только он сможет вызвать снизу свою охрану... — Это был не несчастный случай. Не безвыходное положение. Вам дали выбор, Джон. И вы сделали его. Верно, неверно — не в этом суть. Основной вопрос сейчас лишь в одном: неужели вы так непробиваемо тупы, Джон Ватсон, что не могли предвидеть случившееся? — Предвидеть, что нас похитят и меня поставят перед недопустимым и лживым выбором? Майкрофт с тоской в глазах и брезгливостью на лице вздохнул, а затем продолжил разъяснительную работу: — Вы сделали выбор не в пользу моего брата. Вы не смогли понять истинную суть той женщины, с которой вас угораздило связаться. Положим, вы не могли... Были одержимы чувствами... Ладно. — Майкрофт облизнул тонкие губы, вздохнул раздраженно и продолжил: — Это — не обвинение с моей стороны. Но вы могли предвидеть, что все ваши надежды и попытки сблизиться вновь будут теперь не только совершенно неуместны, но и попросту вредны! Вы слепой, Джон Ватсон? Моему брату только что стало плохо. Из-за вас. Вот моё обвинение. Кажется, здесь возразить было нечего. И всё же это было совершенно, совершенно неправильно! И Джон Ватсон не мог оставить все просто так. Он вскинулся, вздернул подбородок, смотря на Майкрофта так, словно он, а не старший из братьев Холмсов был на голову выше. — Но без меня ему ещё хуже! Иначе вы не позвали бы меня, правда? Это был сильный ход. И прежде, чем Майкрофт приготовился вынести свой вердикт очередным холодным и веским "Нет", он отчаянно взмолился: — Вы не можете просто так взять и вышвырнуть меня отсюда за шкирку, как нашкодившего котенка! "Да что ты?" — явно читалось в брезгливом взгляде Майкрофта (но он слушал его). — И потому я прошу вас дать мне шанс. Да, мой выбор привел нас ко краху! Но я хочу попытаться все исправить. Один последний шанс, сэр Майкрофт Холмс! Прошу. — Кажется, вы высокого мнения о своей ценности для моего брата, Джон Ватсон? Жаль, не могу разуверить вас в обратном. Майкрофт вложил в эти слова весь оставшийся у него яд и покачал головой отрицательно, но не затем, чтобы к ужасу Джона закончить его речь строгим "Никаких больше шансов". К великому, заметим, удивлению Ватсона. — Не в моей компетенции... Не в моих руках судьба этого решения. Дождёмся, пока Шерлок не придёт в ясное сознание. Тогда мы посмотрим, насколько готов он видеть вас рядом. — Идёт. И он опустился на кушетку в приемной рядом с ним. Следующие несколько часов оба тревожно следили за сигналами мониторов. Цифры сатурации и зеленая полоса пульса, похожая на бесконечно тянущийся гористый пейзаж, сливались в круговерть; впору заснуть, если бы не нервное напряжение. Вызванный Майкрофтом дежурный доктор прошел тихо мимо них и был в палате очень долго, столько, что времени бы, на взгляд Джона, хватило бы и на тщательный полноценный душ, и даже на долгосрочое сканирование на аппарате УЗи, и на много чего ещё — он не знал обо всех возможностях этой клиники, хоть и подозревал, что Майкрофт нипочем бы не позволил брату страдать от некачественного оборудования и неквалифицированного персонала... В частности, поэтому его и не пускали сейчас внутрь! И поэтому тогда, когда двери в приемную из палаты снова дрогнули и приоткрылись, они с Майкрофтом дружно чуть было не вскочили с мест при виде дежурного доктора, который вышел из палаты пациента. — Я осмотрел его: не могу сказать, чтобы истерика сильно ухудшила какие-либо показатели или навредила процессу выздоровления в целом, хотя и лишила последних сил. Сейчас он спит. Я не могу предсказать, как долго это продлится, но, безусловно, покой ему очень и очень нужен. Не беспокойте его и ни в коем случае не смейте будить. — Это понятно. Но когда... — Мы подадим вам сигнал, когда показатели систем жизнеобеспечения придут в норму и ваш брат, мистер Холмс, придет в сознание. Но, повторяю, я не могу предсказать, как скоро это случится. И их общее ожидание длилось долго. Более чем долго. Сильнее всего Майкрофт боялся очередных приступов лихорадки и бреда с бесконечным "Джон, Джон, Джон, Джон..." — которые были бы как раз к радости недоумка, который так легко променял его брата и все свои возвышенные клятвы на террористку, которой поверил более легко и охотно, чем кому угодно другому, включая самого Шерлока, — но нет. Шерлок пришел в себя тихо. Сознание вернулось к нему не сразу: сперва о возвращении из мира черного небытия возвестила тянущая ломота во всем теле, — он с очередным стоном вспомнил, почему так больно, понял, что до сих пор лежит, и ещё — что шея затекла, а правый бок покалывает, поскольку он отлежал его; можно было ощутить и упругость матраса, и гладкость простыни, за которую цеплялись заусенцы и обломанные кончики его ногтей. Потом вернулся слух — без особых открытий, поскольку в палате было тихо, не считая попискивания приборов, негромкого и монотонного. Последним вернулось зрение, правда, не сразу, а постепенно, точно он возвращался из мутных морских глубин. Самые мелкие огоньки расплывались звездами с тысячами лучей, поскольку на глазах мгновенно выступили слезы, — не от боли, а всего лишь так, как это обычно бывает после сна. Их даже не утереть было, потому что поднять руки значило бы вызвать очередной пароксизм боли: пришлось ждать, пока не высохнут. В любом случае, то, что в палате нету больше никого, Шерлок понял сразу. Джона не было — вот что главное; Джон ушел. В лучшем случае его вытащили силой секьюрити Майкрофта, в самом худшем Джон и сам решил, что всё кончено, и согласился с желанием порвать с ним и забыть об их мнимой дружбе навсегда. Шерлок простонал снова. В этот раз дверь тут же бесшумно отворилась: в щели показалась нескладная фигура Майкрофта, который вошел не без опаски; на лице его отпечаталась редкая для него смесь эмоций — непонимания и страха. Но разве это было важно? Ведь за ним следом решительно ступил на порог Джон. Теперь можно было наконец расслабиться и даже полуприкрыть глаза: все равно он ощущал близость Джона, слышал его тяжелое дыхание и мог ощутить резкий запах морского дезодоранта. Хотелось сказать ему что-то, можно было бы долго ещё подыскивать нужные аргументы к тому, почему Джон Хэмиш Ватсон неправ, неправ, неправ, и делать ему здесь нечего, но он молчал. Странно, что Майкрофт позволил ему остаться; строго говоря, даже совершенный разум Шерлока был сейчас в утомленном состоянии, вполне готовый принять на веру решение старшего брата: может быть, тот прав? Не держит же он его в заложниках? Не сумел же он найти доводы, способные убедить самого Майкрофта Холмса? Или всё иначе, и Майкрофт настолько превратно представлял себе его чувства, что сейчас с легкостью позволил младшему брату смотреть на виновника своих страданий и допускал, что все еще вернется? Нет, нет, нет, не мог он так ошибиться. И тем не менее... — Попроси меня, и я оставлю вас наедине, — предложил Майкрофт, посматривая мнительно на них обоих. — Что? Я надеялся на "Попроси меня, и я пристрелю его"! Все трое рассмеялись, — Джон, пожалуй, громче остальных; но смех быстро смолк. — Ты звал его днями и ночами, и я решился... — С каких это пор тебя начали волновать мои чувства и предпочтения? Почему ты просто не мог игнорировать их, как делал это всегда? — напустился Шерлок на брата: выглядел этот гнев несколько искусственно, будто он заранее был отрепетирован. Сам же Шерлок, похоже, просто тянул время. Он выбирал — и не мог сделать адекватный и логичный выбор, поскольку при каждом взгляде на Джона разум отказывал, зато память охотно подсовывала ему навеки врезавшуюся в неё боль. Майкрофт на обвинение не ответил, но прохладно взглянул на Джона и смерил его высокомерным взглядом: — Вы слышали? Полагаю, это означает "Нет", мистер Ватсон. Идите же! Вас проводят. Тот вздохнул. Но не потому, что огорчился отказу или хоть сколько-то колебался в вопросе о том, нужен ли он Шерлоку сейчас. Он ответил тихо: — Думаю, у меня тоже есть право на своё "Нет". — Вот как? Снова считанные секунды отделяли его от того, чтобы вышвырнуть Джона из палаты, но, надо признать, что он несколько оторопел от подобной наглости: слишком невероятным ему казалось, что тот требует чего-то ещё. — Да. — Вы требуете слишком многого. — Дайте мне это право на последний шанс! — Н-нет, — Майкрофт покачал головой и уже сделал шаг вперед, как вдруг решительное: "Оставь нас!" прервало его. — Я обращаюсь к тебе, Майкрофт. Он фыркнул презрительно, закатил глаза, состроив гримасу, призванную изобразить, насколько же невыносимо терпеть характер брата, но всё же вышел. Дверь хлопнула? и они остались наедине. Шерлок не смотрел на Джона. Он смотрел в белый потолок — тогда, когда вообще приоткрывал глаза, поскольку сейчас они были утомлённо полуприкрыты. И все же он обратился к нему: — Ты понимаешь, что просишь почти что невозможного? — Ты должен меня понять! Я принял решение — единственно верное решение на тот момент, ведь у меня не было всех доступных данных... — Она лгала тебе, но ты мне не поверил! — Я считал это моментом твоей слабости. Прости, Шерлок. Если сможешь. Нет, не говори сейчас. Дай закончить. Итак, я принял решение, каким бы оно ни было, — и теперь я готов устранять его последствия. Дай мне сделать это, — попросил он его, а тот все отводил взгляд, не желая никак повернуть голову, и всё смотрел куда-то наверх, так что пришлось попросить специально: — Посмотри на меня, Шерлок! — Нет. Слишком больно. — Хорошо. Ответь так: Ты готов мне дать его? Шерлок молчал. И молчал он долго. Всё пытался прорваться сквозь вихрь эмоций, но никак не мог. Просто он заблудился. Ему не найти выход, как ни прозревай вдаль на месяцы и годы: хорошо, сейчас они не могут быть вместе, и вполне естественно прогнать его и забыть обо всем... Но, смотря на вещи трезво, Шерлок понимал, что не сможет — да и не захочет — провести в госпитале оставшуюся жизнь. А за пределами этих белых стен он уже слишком привык опираться на Джона Хэмиша Ватсона. — Хорошо. Я позволю тебе остаться. Но помни одно, Джон: это моя последняя милость.