Грязь

Звук дверного звонка разнесся гробовым маршем эха по гигантскому, безжизненному дому. День склонялся к своему предсказуемому концу. На улице еще играли приятные, мелодичные оттенки заката, однако они уже изживали себя, и эти краски начинали иметь неправильные ноты скрипки, которые превращались в невыносимый скрежет. Быстро сгущающаяся тьма брала свое. А в особняке и подавно — темные плотные шторы закрывали небольшие окна, не давали пробраться даже лучику солнца, хотя тот утопал в море горизонта и искал себе пристанище на стенах комнат. Но этот дом не принимает солнечный свет, ему больше по нраву лунный. Глубокой ночью, когда любимое светило возвышается во мраке, полотна распахивают: помещения наполняются ароматом чего-то, приходящего из подлунного мира. Это поместье, каждая комната, каждый уголок лишь и питается тем, что берет свое начало в сумрачной мгле. От него сквозит чем-то запрещенным для простых смертных. Чем-то ужасным, вызывающим холодный пот. Неприятную, испуганную человеческую дрожь. Внутри все передергивает, словно органы вязкой жижей прилипли друг к другу, а легкие вдруг уменьшились настолько, что почти ежесекундно приходится вдыхать кислород. Воздух здесь стоял мертвый, мраморный, будто стерильный, вызывающий нехватку того живого, что осталось за парадной дверью и густотой изломанного стекла. Любой житель, который побывал в особняке, — что большая редкость, — интуитивно считает обязанностью подбавить свою паутину небылиц, страшных рассказов во всеобщую сеть сплетен и шепота, окутывающих величественную латифундию. Но не приносящих ей самой никакого вреда, настолько это все было для нее ничтожным. И уж тем более ничтожным для ее обладателей. Звонок повторился еще раз. Вновь мрачная волна звука прошла по всему имению. Но неожиданно, из самой глубины, казалось, спящего могильным сном, дома, раздался раздраженный, неприлично громкий тон фортепиано, по чьим клавишам гневно ударили ладонью. Нескладная, яростная мелодия разнеслась по длинным коридорам, где на высоких стенах висели хладнокровные портреты. Уверенные шаги отдавались по плитке, которая отражала все внутреннее величие интерьера. За дубовыми, чрезмерно большими для большинства, дверями с элегантными ручками в виде двух голов голодных львов, в глубине чьих пастей сгущалась темнота, стоял человек. Он ощущал все больше и больше неописуемого груза. Испуга в своей, показавшейся ему на мгновение, никчемной душенке, лишь по сравнению с этими дверями. Он неосознанно прислушивался к стуку каблуков изящной обуви: она отбивала собственный непостижимый такт. С каждым приближающимся шагом пришедший играл на струнах своей выносливости, — от той решительности и усмешки, с которой явился этот незнакомец, не осталось даже малейшего следа. Лицо его побелело, а где-то внутри животное, что живет в каждом из нас, боязливо заскулило. Тянуло цепь назад, туда, за ворота, за металлическую, копьевую ограду, — в безопасность. Воображение рисовало жуткие картины. Облик оказался слишком величественным, детали — преувеличенными самим Страхом. Житель дома остановился подле двери, отчего-то медлил, затягивал. Точно находясь в раздумье, отворять ли ему кому-то, или же развернуться и пойти прочь. Даже если бы после столь вынужденного пути это казалось бы полнейшей неразумностью. Видимо, подобные мысли задели неохоту браться за ручки, открывать эти врата, что, наверняка, служили чем-то в виде защиты от гнусного мира. Ибо свет вечернего солнца осторожно упал на белоснежное, аристократическое лицо юноши, будто боясь испепеления кожи под действием его лучей. Спокойный взгляд пронзительных голубых глаз был виден из-под слегка опущенных век, и пух игольчатых ресниц чуть дернулся в непонимании; оттого же заиграла складка меж вдруг сведенных бровей, а утонченная тенью-контуром челюсть пришла на миг в движение, — было слышно, как ровные ряды зубов негромко, но звонко, ударились друг об друга. Человек за порогом, в знак почтения и приветствия, снял свою захудалую шляпу. Она истерлась от постоянного ношения, но в основном из-за того, что слишком уж часто ее пытались чистить, даже если в этом предмет и не нуждался. Небольшая прядь русых волос выпала, заискрилась в лучах колосом с многочисленных полей, которые находились практически неподалеку. Его вид с мягкими чертами лица не внушал того ужаса, что могли заключаться в его словах. — Убийство, милорд, — вкрадчиво и не по состоянию твердо заговорил некто, осмелев от страха, — убийство.