Наёмницы из Коти

Свободолюбивая птица Свободу ценить начинает, Когда с ней беда приключится.

      — Киёра-а! Поди сюда, бестолковая ты девчонка! — возмущённый возглас спугнул на разные лады чирикавших на ветке пичуг, — Это что такое?! Посуда не вымыта, полы не чищены, братья и сестра ходят голодные, а она гулять убежала, бессовестная! — взмыленная родительница с растрёпанной причёской держала на руках надрывающегося от плача грудного младенца.       — Я отошла всего-то минут на двадцать, — тяжело вздохнув, светлокожая девочка с непослушными тёмно-каштановыми волнами волос закатила глаза на попытки матери её отчитать.       — Где я проглядела, что я упустила? Почему ты выросла такой безответственной? Помощи от тебя не дождёшься, только проблем прибавляешь! — мать Киёры не имела ничего общего с добродушными толстушками; из её уст нескончаемым потоком сыпались одни только претензии и слова укора.       — Ну и шум вы подняли, — на крик Мэйко подоспел Хидео — отец семейства, на ходу раздвигая сёдзи, — Что случилось? Снова ссоритесь? — глава семьи конфликтов на дух не переносил, а потому привык рубить их на корню; в его объятиях домохозяйка тут же поумерила свой пыл, а Кён перестал заливаться горючими слезами.       — «Сделай то, сделай это»… От вас никогда ни «пожалуйста», ни «спасибо» не дождёшься. А потом удивляетесь, почему я не хочу вам помогать, — перегородка сомкнулась за девочкой с глухим стуком так, что домочадцы аж вздрогнули.       Старшей сестре досталась незавидная роль «подай-принеси». Её юность ещё только начиналась — самая прекрасная пора по дороге к новой, настоящей и уже практически осязаемой взрослой жизни. Однако эта изумительная и цветущая жизнь, в понимании Киёры, шла вразрез с тем, что происходит сейчас. Девочке не давали насладиться всем этим вволю, заваливая с головы до ног хозяйственными обязанностями, от которых та со всей присущей ей ловкостью отлынивала, как могла.       Порка и многочисленные подзатыльники лишь ещё больше настраивали бездельницу против матери, проблемы телесные наказания не решали. Всё усложнял и переходный возраст молодой девушки, на пороге которого она стояла.       Легко осуждать ребёнка — Киёра ведь по-прежнему ребёнок — за непослушание, однако не каждый готов занять её место: домашние заботы нарастают, подобно снежному кому, и нужно трудиться в поте лица, чтобы не сгинуть в нём самому. Круговорот дел без начала и конца — именно так это выглядело в глазах растерянной девчушки — отвращал уже с первой попытки к нему приобщиться.       Она рано поняла, что дети и уход за ними — тяжкий, не оплачиваемый и одним добрым словом труд. Если пятилетняя Чиса была более-менее спокойной, усидчивой и смышлёной — ей самой можно дать любое несложное поручение, то Такаши — восьмилетний паренёк — слыл самым отъявленным сорванцом и ни секунды не сидел смирно, норовя нарваться на целый вагон и маленькую тележку неприятностей. За ним нужен был глаз да глаз. Из-за проделок среднего брата, за которым старшая в очередной раз не уследила, она чаще всего и получала от матери. Кён — отдельная история. Посапывал в колыбели просто ангелочком, но стоило только ему проснуться, как наружу вырывался внутренний демон. Чёрт Они, не иначе. Поэтому уже в столь юном возрасте Киёра осознала, что нянчиться с детьми — не её удел. Обращаться с ними совершенно не умела, да и учиться этому не горела желанием.       Идею, повзрослев, выйти замуж, девочка также принимала в штыки: слишком много хлопот. Не успеешь оглянуться — лучшие годы позади, а пожить для себя так и не удалось. В её случае имели место иные приоритеты. Сельской начальной школы юной Ринозуки было явно недостаточно. Она грезила переездом в крупный город и собиралась отучиться там на ступень выше. Это и была заветная мечта девочки — городская шумная жизнь с присущим ей шиком и лоском. Только кто её отпустит?       Фантазии молодой девушки о лучшей жизни разделяла живущая по соседству Кишагири из дома Ойва, девятнадцати лет от роду. Старшая Ринозуки втайне той завидовала: единственная дочь в семье и чистокровная японка.       Европейские корни Киёры не могли не отразиться на её внешности: строение лица не азиатского типа, более прямые, вытянутые и чётко оформленные черты. Ещё и глаза достались отцовские: тёмно-серый и болотный цвета радужки взаимно проникали друг в друга, и точно описать их оттенок не представлялось возможным. В тени серый, на свету зелёный — не разберёшь. Красиво, конечно. Если бы не постоянный шёпот за спиной. Да и рост великоват. Она выделялась среди сверстников. Что поделать, португальские гены. Из четырёх детей старшая больше всех пошла в Хидео. Так сразу и не скажешь, подарок это или наказание.       Несмотря на заметную разницу в возрасте, Кишагири стала её хорошей подругой и, к тому же, единственной. Ту совершенно не смущала непохожесть девочки на остальных. Возможно, в глазах Ойвы именно внешние отличия и выделяли Киёру на фоне других ребят, делая даже какой-то уникальной и особенной.       Эти двое сдружились почти сразу же, часто играя друг с другом. Родители новой знакомой не препятствовали их общению, более того, разрешали проводить игры дома у Кишагири. Девочки сделались словно сёстры: чёрноглазая Киша с собранными в высокий хвост старой бабушкиной заколкой красно-коричневыми волосами и тёмная шатенка Киёра с редким для той местности цветом глаз отчего-то смотрелись похоже, особенно когда, взявшись за руки, шли наряженные в лёгкие цветастые кимоно.       Бывало, что Ринозуки уходила к дорогой подруге на целый день. Мать Киёры страшно бранила дочь, но та с малых лет привыкла пропускать её ворчание мимо ушей. К тому же, как считало юное дитя, оно того стоило: Ойва готовят потрясающе вкусные гёдза — пальчики оближешь! Отец Кишагири — владелец самой известной в деревне закусочной, да и сам отменный кулинар. Мэйко потому и ругалась: ей было просто ужас как неудобно перед соседями, которым приходилось кормить её дочурку, откровенно не понимающую, что злоупотреблять чужим гостеприимством не стоит.       Девочка свято верила: они с Кишей — лучшие друзья. Какое-то время дети действительно вели себя как хорошие подруги. Всё изменилось за один летний вечер.       Старшая Ринозуки помнит этот день так, будто он был буквально вчера: ей вот-вот должно исполниться десять, а Кишагири шёл уже четырнадцатый год. Маленькая гостья тогда уже собиралась возвращаться к себе, но задерживалась из-за дождя. Он лил, не переставая. Сплошная дождевая стена не давала выйти наружу. Небо заволокло набухшими сизыми тучами, спешащими выплеснуть всё своё содержимое на зазевавшихся деревенских. Киша говорила, что в такие дни умершие слышат живых, и можно просить своих почивших предков о чём угодно. Если же человеку ничего не нужно, он вправе просто обратиться к ним с парой слов.       Подруги остались только вдвоём: вся семья Ойва работала в своей закусочной не покладая рук даже в проливной дождь. Им на руку — больше посетителей. С утра их дочери, обычно помогавшей в семейном деле, не здоровилось, и старшая Ринозуки заглянула её проведать. Теперь Кишагири чувствовала себя вполне сносно, а потому они вдвоём просто сидели перед раздвинутыми сёдзи, слушая шум стихии и молясь каждая о своём.       — Тебе не холодно? Ты вся дрожишь, — Ойва подвинулась ближе к подруге, вытягивая в сторону ноги, которые до этого держала подобранными под себя.       — Это тебе было нехорошо. Я должна о тебе волноваться, а не наоборот, — Киёра замерла, почувствовав её руку на своей талии, и девочке отчего-то стало неловко.       — Теперь мне уже хорошо, — как-то пресно засмеялась подруга, замечая её смущение, — Хочешь, я и тебе сделаю хорошо?       — Это как, Ки-чан? Ты о массаже? — на испуганном лице улыбка выглядела неуместно.       — Лучше, — пальцы Киши скользнули ниже, сжимая округлые формы.       Вспыхнув едва различимым румянцем, та не издала ни звука, хоть и совершенно не понимала, что с ней собираются делать. Откуда ей было знать в столь нежном возрасте? И Кишагири этим пользовалась, ровно как и её доверием.       Киёра не помнит, в какой момент очутилась на полу. Не помнит, как скоро осталась без одежды. Не помнит она и сколько раз повторяла, что это «стыдно» и ощущения «какие-то странные». Тогда девочка боялась ещё неизвестной ей реакции тела на особые прикосновения, которыми щедро одаривала её Киша. Ринозуки понятия не имела, как себя вести и дышать. Она так жутко нервничала, так перепугалась, что даже расплакалась. Беззвучно, чтобы подруга не слышала. Но ни разу не просила ту остановиться, не вырывалась, не убирала её рук, позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится.       Как только дело дошло до кульминации, Киёре начало казаться, будто она вот-вот отойдёт в мир иной. Девочка хотела закричать, но у неё не осталось сил на крик. То, что она пережила за те несколько замерших секунд дрожи, едва ли можно описать словами. Ринозуки ещё долго лежала на полу, пытаясь прийти в себя.       Кишагири осторожно одела её, повязав оби, а затем шепнула в самое ухо, обдавая жаром дыхания:       — Никому не говори. Ты же придёшь ко мне ещё?       И она приходила. Раз за разом всё повторялось. Они занимались этим, пока никто не видел. Киёра привыкла к близости быстрее, чем думала. Старшая Ринозуки теперь и сама периодически становилась инициатором их уже не детских игр, делая Кише недвусмысленные намёки. Та никогда не была против.       Странная дружба этих двух девочек, имевшая мало что общего с дружбой в её здоровом понимании, продолжалась вплоть до недавнего времени. Мать собралась лично зайти за опаздывающей к обеду дочерью и застукала их раздетыми. Её возмущению не было предела: Киёра получила дома хорошую взбучку, а заодно и запрет на свои хождения в гости к лучшей подруге. Но это не остановило юную авантюрную особу. В тёмное время суток она всё равно тайком пробиралась к Кише, и они проводили ночь так, как хотелось им обеим.       Однако перемены не заставили себя долго ждать. Девочка особо не придавала значения тому, что Мэйко стала чаще куда-то выходить, и напрасно. Пришёл день, когда мать, как оказалось, не терявшая времени даром, огорошила её новостью.       — Киёра! Твоя безалаберность, нехозяйственность и эти твои глупые выходки уже стоят у меня поперёк горла! — всё начиналось как обычная серия упрёков, но старшая зря намеренно проигнорировала слова родительницы, — Ну ничего. Я нашла способ решить все наши проблемы, — даже сейчас ничего в речи матери её не настораживало, — Мы с отцом выдаём тебя замуж! — Хидео в тот момент был занят на работе в поле, и поэтому она говорила за обоих, — Я уже договорилась с семьёй жениха. Ты как раз в том возрасте, когда…       — Что?! Постой, мама… Ты шутишь?.. — оборвав её на полуслове, дочь вскочила с места, — Ты же не серьёзно?       Но Мэйко в ответ лишь покачала головой.       — Почему вы не спросили меня? — Киёра отвернула голову, не в силах остановить накатывающиеся слёзы боли и обиды, — Отмени свадьбу… Пожалуйста! — взмолилась девочка, — Мне ещё только четырнадцать!       — Извини, но я не могу, — теперь она видела, что глаза матери тоже застилают слёзы, — Все приготовления уже идут полным ходом.       — Ты не поступишь так со мной! Не тебе за меня решать. Это не оправдание для того, чтобы разрушить мою жизнь, мама, — в бессилии рыдала старшая Ринозуки, не сдерживая нахлынувшие эмоции.       — Для твоего же блага стараюсь. Если то, что было между вами с дочерью Ойва, вскроется — это будет позор не только для всей нашей семьи, но для тебя особенно, — полная женщина промакивала влажные глаза рукавом дешёвого заплатанного кимоно, — Ты и так сильно выделяешься. Я не знаю, возьмут ли тебя замуж. Никудышная из тебя хозяйка, Киёра… А значит, неизвестно, обретёшь ли ты своё счастье.       — Я хочу переехать учиться в город! — дочь поняла, что лучше момента не найти, и об этом нужно непременно заявить сейчас.       — Никуда ты не поедешь. Что тебе там делать? Город — не такое замечательное место, как ты себе представляешь. Молодой девушке лучше туда не соваться: поймают и определят в публичный дом. Я тебя одну ни в коем случае не отпущу! Ненавидь меня сколько хочешь. В городе слишком опасно! — но повидавшая в этой жизни уж явно больше, чем её отпрыски, Мэйко мастерски умела растаптывать наивные юношеские надежды, — Выйдешь замуж, родишь детей и поймёшь, что не в учении счастье.       — Я не собираюсь заводить детей и связывать свою жизнь с мужчиной! Особенно с тем, кого я не знаю, — шмыгнула носом трущая красные глаза Киёра, — Не знаю даже, что он за человек и понравится ли мне. А вдруг нет? В гробу я видела такое «счастье»! — она не скрывала своего недовольства, да что там, негодования.       — Глупости какие! Видимо, не доросла ещё: счастье женщины в том, чтобы быть женой и матерью. Не волнуйся, Митсуро Сога — прекрасный молодой человек. Хорош собой, дети красивые будут. К тому же, ты ему очень нравишься. На семь лет тебя старше, не такая уж и большая разница. Я удивлена, что его семья дала согласие. Они довольно зажиточные крестьяне и не станут женить своего наследника на ком попало. Не могу же я сказать, что мы передумали, — домохозяйка принялась убеждать дочь, надеясь, что уговоры возымеют успех.       — Можешь! — выкрикнула та, уже пребывавшая на грани отчаяния.       — Нет. И это не обсуждается. Мы и приданное твоё им отправили. Я желаю тебе только добра, ты ведь знаешь, — старшая из сестёр не дала ей себя обнять; сорвавшись с места, девочка выбежала на улицу, схватив свои стоящие внизу гэта.       Надо же было поставить на всём крест! Всего за один день сделать её самой несчастной девушкой в Японии. Прощай, заветная мечта о городе… Прощайте, встречи с подругой… С сегодняшнего дня для Киёры начинается её личный ад. Придётся ли ей до конца жизни отбывать своё наказание ни за что? Или есть ещё шанс всё изменить?