Утопающий

Конечно же это все неправда, сумасшествие. Не может такого быть, чтобы Хокаге сбегал из деревни ночью, проводя ее за задушевными беседами с убийцей мира. По окнам настукивает дождь, срываясь миллиардами мелких прозрачных капель из серого неба. Тучи роятся, громоздко нависая над землёй, того и гляди грозя обрушиться на тёмную и пустую, словно вымершую Коноху. Какаши в который раз переводит взгляд на часы, но время снова как будто замерло, стоит на месте. Задач у Хокаге полным-полно, и он зарывается в них по уши, но кажется, что меньше их не становится. Когда Шизуне шлёпает на стол очередную стопку документов, из груди вырывается разочарованный вздох. — Если бы не знала вас, то решила бы, что вы торопитесь сбежать с работы на свидание, — осторожно произносит девушка и Какаши внутренне замирает. Свидание? Да черта с два. Это исключительно деловой интерес, тактическая задача — изучить противника, понять его. Совсем никаких других причин для того, что происходит, он не видит и даже не хочет об этом думать. Как не хочет думать и о том, зачем постоянно смотрит на часы. Вчера все прошло совсем не так, как он рассчитывал — оказалось, что не так-то просто вытянуть информацию из незнакомца. После вопроса Какаши лже-Мадара просто хрипло рассмеялся и ушел. Но он не намерен сдаваться так просто — сегодня он снова пойдет и попробует разговорить врага. А в том, что он тоже придет, Какаши почему-то совершенно уверен. Несколько раз за день забегает Наруто. Трындит о чем-то повседневном, много шутит, тянет за рукав, заглядывая в глаза, когда Какаши в очередной раз соскальзывает мыслями в подсознание. И взгляд — встревоженный, может даже слегка напуганный. Но он говорит «все в порядке, Какаши-сенсей», и тот не концентрируется на этом, просто возвращается к своим делам. Просто возвращается к крутящимся в голове мыслям. Суровая правда в том, что реальность никогда не считается с тем, что мы придумываем для себя. Почему-то именно сегодня прилетают срочные донесения из соседних деревень и приходится незамедлительно подрываться и ехать на встречу в деревне песка. Выходя в ледяной дождь, под эти огромные злые тучи, Какаши кутается в накидку Хокаге, прижимает руку к пульсирующему глазу. Мокрый воздух — липкий и густой — проникает в организм удушливым киселём. Что подумает Обито, если он сегодня не придет? Они, конечно, ни о чем не договаривались, но почему-то кажется, что, как и Какаши, он будет уверен в том, что сегодня они встретятся на том же месте. И придет, будет сидеть на берегу, смотреть на покрытую дождевыми кругами звездную реку и мерзнуть. Один. Как и прошедшие пятнадцать лет.

*

Собрания долгие и нудные, и неделя в деревне песка тянется просто бесконечно. Почему-то, хоть он и был одним из протеже предыдущего Хокаге, никогда не казалось, что работы настолько много. Конечно, это всё последствия войны — она ещё долго будет напоминать о себе. При мысли о войне под ложечкой странно тянет, Какаши снова вспоминает лже-Мадару. Внутри — что-то необъяснимое, странное. Хочется верить, что все его злобные деяния — неправда, мираж, дурной сон. Но они реальны настолько же, насколько реален мир вокруг. И просто так не получится оправдать человека, повинного в войне. Он один из худших преступников за всю историю Конохи, за всю историю человечества. И это единственно верная правда, которая существует. Но почему-то Какаши не хочет (не может) принять ее. И такую реальность принимать тоже не хочется. И эта реальность словно в ответ отторгает его — выдавливает, словно зараженный гнойник, пропитавшийся ядом зла, ядом Обито за пару коротких встреч. С каждым днём, с каждой минутой, каждой секундой Какаши ощущает себя все больше не в своей тарелке. Эта жизнь, эта реальность — то, за что он боролся? Груз ответственности за деревню, за людей, давит на плечи, тяжело, до боли в лопатках, до хруста в напряжённых до предела позвонках, не даёт нормально дышать. В голове крутится предательская мысль о том чтобы сбежать, куда-нибудь далеко или не очень, на ту испещренную звездами реку, где мягкий воздух и дышится легко. И нет давления, нет ответственности за чужие жизни. И есть старая половинка души, которая, как мазохистское напоминание о собственной неполноценности, приходит со снами, с кошмарами, и лишь отступает в дальний угол сознания к утру. Не прячась, не скрываясь. Стоит там тихо и скромно, ожидая своего часа, ожидая, когда Какаши снова обратит на нее свое внимание, погрузится в это полностью, позволит поглотить всего себя без остатка. К концу переговоров Какаши настолько истощен, что даже маска на лице не может скрыть этого. Он выходит в душное пространство деревни песка и делает глубокий вдох, но здесь словно тоже нет кислорода. Воздух — сухой и горячий, режет носоглотку, оседает с пылью на зубах и где-то в пищеводе. Гаара выходит следом, смотрит своими прозрачными глазами прямо в душу. Мнётся, словно не уверен в том, что собирается сказать. — Хокаге-сама, не мне говорить Вам это, но если вы ступите на дорогу саморазрушения, то вернуться назад будет сложно. Саморазрушение? Разве это не всё вокруг пытается разрушить его? Загнать, как ценного скакуна, по которому потом будут недолго горевать, но не настолько, чтобы сейчас прекратить хлестать кнутом по ободранным, покрытым солью, вспотевшим бокам. Натягивая поводья так, что уздечка режет рот, давит на корень языка, не дает сделать вдох. Какаши сощуривает глаза в добродушной улыбке. — Спасибо, Казекаге-сама, но не стоит переживать. Просто слегка нездоровится — в Конохе выдалась холодная осень. Гаара молчит — он не верит, но продолжать говорить об этом — грубо. В конце концов, это не исповедь, и они — не друзья. Друзья носят чай с дурацкими вертикальными чаинками и обед — как Шизуне. Друзья присылают ученика, чтобы помочь Какаши немного отвлечься — как Гай. Друзья заходят иногда потрещать и посмеяться вместе — как Наруто. Внезапно кажется, что все внимание в последнее время какое-то лишнее, инородное. Неуместное, но необходимое, как чертов воздух, которого нигде нет. Нигде, кроме той звёздной реки. Гаара уже давно ушел, но внутри оседает неприятное ощущение, словно за ним опять следят. Какаши привычным движением надвигает протектор на чужой глаз, скрывая от него реальность. Становится чуть легче, но тягучее ощущение не отпускает. Он так чертовски устал.

*

По прибытии в Коноху дел как будто вообще не становится меньше. Опять весь день Какаши сидит, зарывшись в бумаги, отвлекаясь лишь на еду, которую в очередной раз приносит настойчивая помощница. Он ест удон и косится на заботливо выбранную рыбку с повидлом. Пахнет вишней — не к месту вспоминается, что когда-то — в прошлой жизни — такие любил Обито. Помешкавшись, протягивает руку и, завернув ее в салфетку, прячет в карман. Сегодня они наконец-то увидятся. Почему-то не хочется думать, что Обито там не будет, не хочется думать вообще ни о чем. Лишь исчезает стопка архиважных дел — и Хокаге пулей вылетает на холодную осеннюю улицу. Облака стоят высоко в небе, отсвечивая ярко белую луну, поглощая ее холодный свет, который сегодня, как путеводная звезда, стоит прямо над тем местом, куда, сломя голову, мчится Какаши. Бежать очень легко — под ногами твёрдая промерзлая земля. Ни зыбучих песков, ни болота — на такой дороге можно соревнования на велосипедах устраивать. Или скачки на загнанных потных конях. Какаши выскальзывает из деревни сбоку, через забор, решив не сталкиваться лишний раз с привратниками. Совсем не хочется, чтобы кто-то заметил новое тайное увлечение Хокаге. Когда он ходил к Рин — он чувствовал себя спокойно. Сейчас же — он словно школьник, сбегающий из-под строгого отцовского запрета на встречу с подружкой. Какаши усмехается, вспоминая комментарий Шизуне про свидание. Если бы все было так просто. Рядом с памятником он останавливается на минуту, кивая Рин, и переходя на шаг — восстанавливает дыхание, снова направляется туда, откуда дергано ощущаются потоки чакры лже-Мадары. Сердце предательски громко стучит, не собираясь успокаиваться, отдаётся громом в ушах, пульсирует в вене на сведенной спазмом напряженной шее. Это все такой абсурд, такое сумасшествие. Какаши встаёт, как вкопанный у края леса, выцепив взглядом рядом со звёздной рекой одинокую фигуру, прислонившуюся к дереву. Почему-то сейчас накатывают мысли о том, что он совершенно не против чуть-чуть поплавать в тех самых зыбучих песках, чтобы чуть-чуть оттянуть момент встречи. Он так долго ждал ее, что остался полностью не готов. Какаши стискивает зубы до хруста — он разливается по черепу неприятной волной, спускается ниже, к костям — и всё-таки делает неуверенный шаг вперёд. Лже-мадара сидит в той же позе, что и неделю назад. Он снова в тонкой футболке, обтягивающей выступающие ребра — кажется, они стали еще острее с прошлого раза. Волосы — как сегодняшние облака, впитавшие свет белой луны. Вяло, незаинтересованно разглядывает полуприкрытыми глазами звёздную реку. Ни один мускул не дрогает на его лице и теле, когда Какаши подходит и присаживается рядом, с другой стороны дерева. Надо делать это быстрее, пока не передумал, пока уровень абсурдности происходящего не перевалил критическую отметку, разорвав их обоих в клочья, разметав кровавой кашей по звездному небу. Какаши достает из кармана завернутую в салфетку рыбку и протягивает Обито. Тот слегка скашивает глаза вбок, не поворачивается. Смотрит долго, кажется даже слышно, как скрипят шестеренки в его голове, решая загадку. Он моргает и — наконец — слегка приподнимает бровь, буквально на пару миллиметров, еле заметно, но — достаточно для того, чтобы в глазах проскользнуло удивление, вопрос. Какаши выдыхает — как будто распустили тугой ремень, стянувший внутренности в грудине. Господи, наконец-то хоть какая-то эмоция на этом белом, ненастоящем, словно глиняном лице. Обито смотрит на рыбку, выгнув бровь, затем всё-таки переводит взгляд на Какаши, ожидая объяснений. Тот нервно сглатывает — от этого взгляда веет жаром. Красные глаза пробираются под маску, под протектор, в череп Какаши, в его душу, ощупывают изнутри грубо и дерзко. От этого хочется сбежать, закрыться, или наоборот — податься вперёд, чтобы утонуть в этом с головой. Он снова сглатывает, прочищая горло. — Тайяки. Твои любимые, с вишней. Взгляд Обито меняется — теперь он смотрит, как на идиота, и в горле начинает слегка свербить. Сейчас он так напоминает себя прошлого — того, что был давным-давно. Как будто это и правда он, а не незнакомец. Какаши задирает голову и громко смеётся. Впервые за долгое время — искренне. — Ты тоже выглядишь как идиот, — снова протягивает рыбку и вкладывает ее в нетвёрдо подставленную руку. Рука теплая и живая. Да он весь живой. — Мне… не обязательно есть, — голос Обито дрожит? Еле слышно, почти неразличимо. Или это просто дребезжит раскаленный воздух между ними. Какаши молчит и Обито тоже молчит. Вертит в руках рыбку, как будто прикидывая, не отравлена ли она. Кивает, что-то для себя решив, и вгрызается белоснежными зубами в ее мягкую плоть. Глядя на то, как он ест — дёргано, словно смущённо, Какаши видит перед собой настоящего Учиху Обито. Реально видит: те же жесты, те же движения, которыми он откидывает назад волосы, или перегоняет кусок еды из одной стороны рта в другую, собирает крошки и облизывает длинные белые пальцы. Черт побери, это и правда он. Глаз прорезает болью и в груди привычно тянет, бухает и замирает, когда взгляды сталкиваются, переплетаются. Становится еще жарче — капли дождя шипят на коже, испаряясь. Птицы спят, и цикады давно сбежали из осенней Конохи. Вокруг — ни души. Они сидят вдвоём в сверкающем звездном небе, дышат звёздами — и воздух такой чистый, такой свежий, мягко проскальзывает внутрь, наполняет измотанные органы спасительным кислородом. Левый глаз затягивает пелена и Какаши закрывает его, познавая Обито через правый зрачок, сейчас, наверное, распустившийся бесконечной черной дырой, чтобы поглотить его всего. Смотреть, узнавать, впитывать: фарфоровое лицо, испещренное старыми шрамами, красные глаза — один из которых такой родной, тонкая полоса, разрезающая бледные, плотно сжатые губы тёмным росчерком. Одного глаза недостаточно, чтобы насытиться всем этим, и Какаши всё-таки сдаётся стучащим внутри желаниям — поднимает руку, легонько касаясь чужого лица. Обито тут же отстраняется, отворачивается, но на пальцах — его тепло: лёгкое, эфемерное, живое. Какаши трёт их друг о друга, подносит к носу, вдыхает — глубоко. Голова кружится и едет, плывёт, и он прислоняется к дереву с другой стороны. И дерево — сейчас соединяет и разделяет их. И это так… — Зачем ты пришел, Какаши? — белый затылок напряжен. Обито ведет плечом и волны позвонков выступают еще сильнее, словно пытаясь выдраться из тонкого тела. Сбежать прочь из этой инородной, ненастоящей, стискивающей оболочки. На этот вопрос не существует ответа, поэтому Хатаке отвечает на другой. — Я не мог прийти — ездил в деревню песка, обсуждали всякие поствоенные, — он спотыкается, отводит взгляд на реку, — дела. Ну и жара же там, дышать нечем. — Это мне не интересно, — Обито встаёт, словно снова собирается сбежать. Делает шаг в темноту леса, ловя в спину короткое: — Приходи завтра. А тяжелые облака разгоняются, летят куда-то, закрывая небо, закрывая реку, пряча звезды и воздух. Снова оставляя Какаши в темноте, одного.