Утопающий

Нет чувства сильнее, чем одержимость. Одержимость идеалами, одержимость желаниями, одержимость чем-то или кем-то конкретным. Во все времена, во всех миллиардах реальностей люди убивали, продавали, сходили с ума, сворачивали горы, жертвовали всем — все ради предмета своей одержимости. Она важнее, чем сон и еда, поэтому эти мелочи отходят на второй план. Она смертоноснее солнца, так что мир вокруг вымирает, оставляя вас словно наедине. Она ядовитее всего, что ты когда-либо знал, в мгновение ока пропитывает всего тебя — до костей, до мяса, сливаясь с твоими клетками так, что уже никогда не сможешь от нее отделиться, стать прежним. Она занимает все твои мысли, все твое сознание, все мечты и все желания. Не церемонясь, не объясняя свое присутствие — она просто есть. И сейчас Какаши одержим тем, чтобы вернуть в свой мир, в свою реальность того, кого когда-то потерял из-за собственной глупости, невнимательности, слабости. Того, кто заменил ему потерянный глаз, жил вместе с ним и познавал всё вокруг — вместе с ним. Того, кто был им, а теперь существует отдельно. Это как смысл жизни и вместе с тем — игра, челлендж под названием «приручить дракона». Какаши выгребает из своей памяти все, что там есть на Обито: каким он был, что он любил, чем он жил. Это захватывает его всего, целиком и полностью. Их знакомство, их первое задание, дом Обито, их последнее задание. Мыслей больше ни на что не хватает и Шизуне в который раз за день привычно одергивает зазевавшегося Хокаге, возвращая на землю из его цветных мыслей. — Какаши-сан, что происходит? Соберитесь, это важно! — Она ворчит, перекладывая перепутанные документы и Какаши пытается понять, что он сделал не так. В голове туман, в груди — тоже. Он виновато поднимает взгляд на помощницу, не зная, что сказать в свое оправдание. — Сейчас вы мне все больше напоминаете Цунаде-сама! И это не в хорошем смысле! — Прости, Шизуне-сан… — Какаши поднимает руки в жесте «сдаюсь». Черт, наверное он и правда сильно накосячил, но это все кажется таким неважным. — Сейчас же всё исправлю. Девушка неодобрительно морщится, внимательно его разглядывая. Снова, как все в последнее время, цепко и настороженно. Спрашивает: — Как ваш глаз? Сильно болит? И внезапно становится понятно, что нет. Он тянет, ноет, пульсирует где-то в черепе — даже не в самой глазнице, — разливается тупой болью по истасканному мозгу, но уже давно нет ощущения воткнутого туда ледяного осколка. Он словно слился с ним, растаял, исчез или спрятался где-то. От осознания этого даже на душе становится легче и свободнее, и Какаши с новыми силами берется за исправление документов, с которыми напортачил. Шизуне подходит несколько раз, но слишком сложно воспринимать ее замечания. Наруто заходит несколько раз, но его шутки не смешные и время так давит, что Какаши просто отмахивается от него. Гай призывно кричит про силу юности с улицы, но Какаши даже не подходит к окну. Его реальность сейчас слишком мала, чтобы делить ее с кем-то не столь важным. Перед закатом хокаге сам спускается в столовую, прося собрать ему бенто с собой. Днём кусок в горло не лезет, но стоит воротам деревни захлопнуться за спиной, выпустив его в ночной лес, как в желудке, под ложечкой, в солнечном сплетении — везде призывно тянет. Он сразу идет на импровизированное место встречи. Сегодня неба нет — оно закрыто черной скатертью туч, и река — тоже пустая и черная. Без звезд здесь всё по-другому — ты словно застрял в тесном чулане — он давит на тебя со всех сторон, заставляет вертеть головой, пытаться найти источник свежего воздуха, но вместо этого лишь откашливаться затхлостью. Под деревом тоже пусто — Какаши пришел первым. Он медленно обходит его вокруг, ведя пальцами по шершавой коре, холодной, мокрой от росы. Помешкавшись, садится на то место, где обычно сидит Обито, прислоняется боком к дереву и прикрывает глаза, снова переносясь в свой внутренний мир, сосредоточившись на ощущениях и чувствах. Кажется, что дерево чуть теплое, греет изнутри, словно ещё хранит вчерашнее прикосновение Обито, заботливо отдавая его сейчас Какаши. Он улыбается, чувствуя ненормальную поверхностную близость — словно сейчас он сидит, прислонившись к Обито. Тому, старому, шумному и горячему. И звонкий голос льется в уши, засоряя весь эфир рассказами о планах на те времена, когда он станет Хокаге. Обито полон энтузиазма, с горящими глазами, горячим телом обжигая Какаши, вися по привычке у него на плече. Яркое солнце стоит высоко в небе и в цветочном поле бабочки порхают с цветка на цветок, примеряют себе самый красивый. Рин сидит в этой радужной россыпи и плетет венок, смеется, что-то нежно мурлыча себе под нос. Холодный пот прошибает тело, заставляя руки и ноги неметь, расползается липким страхом по внутренностям. Какаши знает что это — он здесь уже был и не раз. Он не хочет здесь быть, нужно убежать, спрятаться или проснуться, но скованное ужасом тело не слушается, сдавливает внутри, не дает вдохнуть. Глаз прорезает такой болью, что свет на мгновение меркнет — словно кто-то воткнул туда меч, пронзив насквозь вместе с мозгом. Левая половина лица покрывается чем-то густым и липким, и совсем не сложно понять, что это — в нос бьет острый запах крови. Черт. Хочется хотя бы закричать, но он не может сделать даже этого. Это как персональный ад, из которого не выбраться, от которого не скрыться. Даже глаза не закрыть — смотри вон, как твои друзья исчезают один за другим, как рушится твой мир, тонет в крови. Мягкое тепло касается локтя, разливаясь по телу, разбивает ледяные оковы. Какаши испуганно переводит взгляд на поляну, но там все также сидит Рин, примеряет венок на вездесущую занозу в заднице. Обито смеётся и Рин тоже смеётся. Они машут Какаши и он встаёт на нетвердые ноги, подбадриваемый этим эфемерным теплом, словно кто-то придерживает его за руку, помогая идти. Идёт к друзьям и вокруг весело стрекочут цикады, и цветы яркие, светлые, словно из другого мира. Обито сидит, глядя на звёздную реку, открывающуюся с просветами в темном небе, и с интересом — без свидетелей можно себе это позволить — пережевывает онигири с каким-то странным вкусом. Кажется, раньше он таких не пробовал — видимо у жителей деревни, не поглощенных войнами или местью, было много свободного времени на такие вот эксперименты. Может тоже попробовать заняться готовкой? Еда ему, конечно, не нужна, но это и правда вкусно. Да и чем чёрт не шутит, все равно он пока не нашёл себе стоящего занятия в этом новом мире. Он опирается на левую руку, которая локтем совсем слегка, почти невесомо касается руки спящего Хатаке. И лицо — до этого напряженное до предела, сейчас расслаблено. — Что тебе снится, Какаши? Твои грехи настигают тебя во снах? — Хмыкает он, но на душе впервые за долгое время спокойно.

*

Какаши отстранённо вертит в руке найденный утром кунай. Когда он очнулся от того странного сна — уже светало. Рядом никого не было, но было совершенно ясно, что Обито ушел буквально только что. Какаши точно знал, кто съел заботливо принесенные онигири, кто оставил воткнутый в землю черный кунай, который он с тех пор не может выпустить из рук. Чье тепло невесомо касалось его локтя, разливаясь по телу и выводя из привычных ужасов. Мягкое и доброе. Какаши закрывает глаза и, кажется, чувствует его снова, дерущее за душу, аномально горячее, такое знакомое и такое давно забытое. Они еще даже толком ни разу не поговорили, но с каждой новой встречей с Обито он чувствует, что мир меняется, его идеалы меняются, меняется он сам. Все мысли только о том, чтобы вечером вновь оказаться на звёздной реке и, наконец, поговорить. В конце концов Обито не стал кусать за протянутую руку, даже если пока и не готов ее принять, но может быть его хватит на то, чтобы потихоньку, по чуть-чуть начать раскрываться, позволить узнать нового настоящего себя. Сейчас кажется, что это уже не то, чем было тогда, при их первой встрече. Неделю назад это был злодей, по воле случая оказавшийся хозяином половины души Какаши. Несколько дней назад — это был просто кто-то чужой. Позавчера — человек, отдалённо похожий на старого товарища. Сегодня — когда Какаши думает о нем — он думает об Обито. Отдаленно в голове пульсирует прозрачная мысль о том, что неплохо было бы приложиться головой о стену или выпрыгнуть в окно, вернуться в сознание, в реальность — ту, которая на самом деле существует — где он Хокаге, где он заботится о деревне, о людях, где он не общается с предателем и не ведёт себя безрассудно. Но черт подери, эту пропитавшую его всего одержимость… Закрывая глаза, он снова и снова, и снова видит тот самый момент из сна, когда все переломилось. Когда страх пропал, когда цикады не умолкли, когда поляна с цветами не пропала, затопленная кровью. За последние года он видел этот сон тысячи раз, и ни разу ничего, ни малейшая деталь в нем не менялась. Он может по памяти повторить все вздохи Обито, мелодию, которую напевали птицы, пересчитать складки на юбке Рин и цветы в венках в ее руках. И изменившаяся развязка — не мелочь. Всё это дарит надежду на хороший конец, каким бы он ни был, дарит веру в счастливое будущее — может и не в роли хокаге. В кабинет Хокаге кто-то заходит, громко и дерзко хлопая дверью, и Какаши рывком выдергивает из его внутреннего мира — глаз снова прорезает такой болью, словно ледяной осколок вернулся на своё законное место. Какаши до хруста стискивает зубы, чтобы не застонать, делает глубокий вдох, пытаясь продышать боль, привести себя в чувство. Растерянно поднимает плывущий взгляд, сжимая пальцами край стула, чувствуя как скрипят от напряжения суставы. Цунаде проходит к столу, резким движением сдвигая стопки бумаг вбок и садясь на их место. Наклоняется близко, цепляется взглядом за осунувшееся лицо, за скрытый протектором глаз, истекающий сейчас кровью. Хмурится, складывая руки на груди. — Какаши, не хочешь рассказать, что с тобой происходит последнее время? Какаши надевает на лицо привычную добродушную недо-улыбку, проглатывая боль, освобождая сознание от посторонних мыслей, но не так-то просто обмануть предыдущего Хокаге. От ее взгляда внутри все испуганно замирает, пряча поглубже все потаённые мысли, пряча образ Обито в самый дальний уголок души. — Добро пожаловать, Цунаде-сама, мы уже вас заждались! Не представлял, что справляться с вашими обязанностями будет настолько непросто, — Какаши улыбается, но Цунаде, как и все в последнее время, игнорирует его маску, вглядываясь прямо в душу. — Я не вправе лезть в то, что творится, но, как друг, хочу предостеречь: пожалуйста, будь осторожнее. Я надеюсь, что ты понимаешь, что творишь и каким боком это может к тебе повернуться. Хокаге поднимает взгляд, встречаясь с женщиной и замирает. Цунаде смотрит так, словно знает обо всем-всем. Словно она сама была там сегодня ночью, словно она видит все его мысли, словно знает, что локоть все ещё горит от прикосновения врага человечества. — Думаете, что я не справляюсь с задачами? — Какаши соскальзывает с темы, Цунаде пугает его проницательностью. Ненатурально удивлённо выгибает бровь, боль пульсирует в лице, растекаясь по нему лавой. — Был бы очень рад и благодарен помощи от специалиста. Он снова улыбается, но чувствует, как его защита трещит по швам. Хорошо, что Цунаде выше того, чтобы брать за горло растерявшегося облажавшегося соперника. Она лишь складывает руки на груди, глубоко вдыхает, смотрит на высокую луну в небе и тихо произносит: — Ты не первый, кто проходит через подобное. Откройся кому-нибудь, не обязательно мне. Просто не держи все в себе — оно сведёт тебя с ума. Она отходит и становится свободнее, словно тиски отпускают. Наливает воды из кувшина и возвращается к столу, который все еще сверлит взглядом Какаши. Кладет на него две таблетки — одна такая же, как давала раньше Шизуне, вторая — немного другая. Под пристальным взглядом женщины Какаши послушно проглатывает обе, запивая водой — от нее по пищеводу расходится легкий холодок. — Покажи глаз, — командует женщина, но отчего-то усталость накатывает такой волной, что совсем ничего не хочется делать, никого не хочется подпускать к себе. — Да все в порядке, Цунаде-сама. Давайте в другой раз. Какаши ещё долго смотрит на захлопнувшуюся дверь, но внутри только белый шум. Мозг отказывается принимать и анализировать слова предыдущей хокаге. Честно говоря все это внимание к собственной персоне уже тоже приелось. Нестерпимо хочется вдохнуть свежего воздуха — того, что есть только на той самой реке. Но голову ведёт, и он лишь тяжело встает, добирается до дивана у дальней стены и опускается на него, сразу же погружаясь в пустой сон.