Утопающий

Яркое солнце заставляет оставшийся глаз слезиться. Какаши прикрывает его рукой, вглядываясь в бескрайнюю голубую гладь неба — облака пропали, отступив перед первым погожим осенним днём. Еще очень рано, так что, пожалуй, стоит заскочить домой и смыть с себя последствия бурной ночки. Стоя под горячим душем, он смывает с себя грязь и пот. Кровь смешивается с водой, закручивается в светло-алые воронки в сливе, пузырится, как пена для ванны. Кости побаливают, как и свежие, наливающиеся ярко-фиолетовым синяки — Обито бьёт мощно; опять не удалось поспать, но во всём теле — такая лёгкость, словно он готов летать или порхать как бабочка. Какаши бреется — из зеркала смотрит осунувшийся одноглазый бледный старик с растянутой на всё лицо лучезарной улыбкой. Светлую кожу разрезает еще более белый шрам, перечеркнутый наискось ярко красным. Пряча под маску лицо, а под протектор — пустую глазницу, Какаши чувствует себя свежим и обновленным. Шизуне уже в офисе — стоит у окна, оставив на столе поднос с дымящимся раменом, смотрит в голубое небо, заламывает руки, что-то бормоча себе под нос. Вздрагивает, когда Какаши открывает дверь, растерянно кланяется: — Доброе утро, Какаши-сан… Она улыбается, натянуто, но Какаши слишком счастлив, чтобы обращать внимание на эти мелочи. Тон-Тон жмётся к ногам хозяйки, переживает, чувствуя ее настроение. — Доброе утро, Шизуне-сан. Я бы очень хотел поговорить с Цунаде-сама, передай ей, пожалуйста. Он проходит к столу, усаживается, протягивая руку к очередной стопке срочных дел, но Шизуне настойчиво пододвигает поднос с едой. — Сначала поешьте. Девушка выходит, и Какаши послушно отправляет в рот ложку рамена — сегодня даже еда кажется вкуснее. Интересно, что сейчас делает Обито? Уже добрался до дома и завалился спать или тоже занимается какими-то делами? Может быть, тренируется или учится готовить? Или читает? Просто лежит на траве, разглядывая небо? Или всё сразу: сопит, лежа на траве с книжкой на пузе, разморенный удивительно тёплым сегодня солнцем. На их встречах он практически всё время сидит, прислонившись боком к дереву, но может это потому что он не чувствует себя полностью расслабленным? Они виделись пару часов назад, но кажется, что прошла вечность. Какаши снова расплывается в улыбке. Еще немного и он узнает об Обито всё то, о чем тот не говорит. * Цунаде приходит после обеда. Не подходит, не давит, устраивается на диване у стены, закидывает ногу на ногу и складывает руки перед грудью. Ждёт, как будто как и всегда знает, что произойдет дальше. — Цунаде-сама, я бы хотел отказаться от поста Хокаге и, скорее всего, покинуть деревню. В Конохе еще много достойных шиноби, я уверен, что вы сможете подобрать мне гораздо более достойную замену, — он так давно ждал того момента, когда произнесёт эти слова, что внутри громко ухает сердце. Замер, смотрит на Цунаде как заключенный перед оглашением приговора: позволит ли судья выйти из зала с триумфом и лёгким сердцем, или придется пилить решетку и душить тюремщиков чтобы вырвать свою свободу. Женщина закрывает глаза и сдвигает брови — между них ложится глубокая морщина, словно ее ниндзюцу на минуту перестало действовать. Трёт переносицу рукой. Говорит — и голос твёрдый и уверенный, как всегда: — Какаши, я не вправе заставлять тебя, раз ты уже принял решение. Нет ничего плохого в том, что ты нашел для себя что-то более важное. И, раз ты готов отказаться от деревни, ото всей своей жизни — береги это. Ты много сделал для деревни и всего альянса, мы искренне признательны тебе и всегда рады — ты всегда будешь частью нас. Она смотрит в открытый глаз и снова возникает ощущение, что видит всё насквозь. — Дай я осмотрю то, что осталось от глаза, — она подтверждает эту мысль, но он знал с кем говорит. На то она и предыдущая Хокаге. Цунаде легонько касается теплыми пальцами его лица, как недавно делала Шизуне, трогает свежий шрам и окрестности пустой глазницы. В какой-то момент кажется, что пальцы дрожат, но этого не может быть, это же сама великая Цунаде-сама. Она говорит, и голос уже не такой твёрдый — словно она выталкивает слова, заставляет себя: — Если хочешь, я могу попробовать восстановить глаз, но ничего не обещаю. На секунду Какаши теряется — выгибает удивлённо бровь, смотрит непонимающе. Восстановить глаз? Зачем? Сейчас, без него, мир стал светлее и ярче, боль отступила и в голове воздушная лёгкость. Немного ноет свежая царапина, но это такие мелочи, по сравнению с тем, что было. Он чуть отстраняется, снова натягивает протектор. Улыбается — на этот раз искренне. — Спасибо, Цунаде-сама, но меня все устраивает. Хватит с меня чужих глаз.

*

Все-таки работы у Хокаге немерянно — Какаши, Цунаде и Шизуне безвылазно сидят несколько дней, разбирая документы, приводя их в порядок, вводя Цунаде в курс дел. Какаши закапывается в них по уши, благо сил с прошлой ночи у него хоть отбавляй, но вечером первого дня Цунаде настойчиво заставляет его выпить таблетки и он снова отрубается на диване в офисе. Когда все вылизано и разобрано по аккуратным стопкам и обессиленные женщины — Цунаде за столом Хокаге, Шизуне — на диване — сладко сопят, на улице уже снова ночь. Какаши смотрит в тёмное небо, на котором перемигиваются звёзды, и понимает, что вот оно — наконец-то! — начало его новой жизни. Он выходит из офиса, тихонько прикрывая за собой дверь, чтобы никого не разбудить. Сердце заходится в предвкушении долгожданной встречи. Это еще волнительнее, чем тогда, когда он в первый раз сел на берегу рядом с — тогда еще — лже-Мадарой; волнительнее всех их встреч вместе взятых; волнительнее момента, когда он рассказал Обито о том, что решил покинуть пост Хокаге, и красные глаза смотрели в упор — растерянно, шокированно. Взволнованно. Какаши закусывает нижнюю губу — сильно, до металлического привкуса во рту — когда перед глазами снова встаёт это лицо, этот взгляд. Приятная дрожь пробегает по позвонкам. На улице тихо и свежо — он даже может вдохнуть полной грудью — в нос бьет осенний запах опавшей листвы. Кажется, что все-все сдерживающие его внутри ремни наконец распустились, дав ему волю. Он бежит на звёздную реку и это так легко, как будто трясина отступила насовсем, хотя после того, что было, в это пока верится слабо. Наконец-то он свободен, как ветер. Наконец-то он сможет вернуть утраченное, отдаться ему целиком, восполнить время, что было у них отнято, вылечить душу Обито, вернуть его. Плевать, что Обито не сильно восторженно принял его идею — он привыкнет, поверит в то, что он — настоящий, а не призрак Мадары, смирится с этим. В конце концов ему больше ничего не остаётся — Какаши уже отрёкся от всего, что у него было, он просто обязан будет это принять. Воодушевление стучит в висках, в груди, во всем теле — расходится приятными волнами, до дрожи, до поджимающихся на ногах пальцев. На берегу реки пусто и тихо — Обито еще не пришел. Какаши устраивается на его месте, снова прижимаясь к дереву боком — но сегодня оно холодное, не хочет делиться запасённым теплом. А может Обито вчера не приходил — в конце концов Какаши не было несколько дней, да и последняя их встреча переросла в спарринг — Какаши тогда и правда был немного не в себе. В высоком небе горят яркие разноцветные звезды — есть синие, есть желтые, и свет у них не холодный, а тёплый и мягкий. Какаши прикрывает глаза и запасается терпением — в конце концов, как бы он ни жаждал встречи, но что значат пара часов или пара дней, когда они были разлучены на долгие восемнадцать лет. Он сидит, обдуваемый прохладным осенним ветерком, поднимающим волны в реке, убаюкивающие своим мягким плеском. Впервые за долгие годы, Какаши видит новый сон — и он такой яркий и сказочный. В нём Обито взрослый, но совсем другой — счастливый, открытый. Он смеётся и в его глазах пылает старый огонь. Как в далёком прошлом он повисает на плече у Какаши и того обдаёт таким жаром, что кружится голова. Это тепло такое желанное, что Какаши жмётся ближе, пропитывается им, но все равно не может насытиться. Он хочет утонуть в нём, раствориться — полностью и без остатка. Снова стать с Обито единым целым. На этот раз навсегда.

*

Утро не столь приветливо, как сон — встречает холодным ветром, продувает насквозь, Какаши ёжится, чувствуя, что продрог до костей. Обито не приходил — наверное появились какие-то дела, или все еще дуется. Какаши сидит весь день, приходит на следующий вечер и на следующий, но Обито всё нет. Плевать, все равно каждый раз он идёт на берег с энтузиазмом, с горящим сердцем, ведь наверное именно сегодня — все-таки начнется его новая жизнь. В один из вечеров, Какаши покупает в цветочной лавке красивый букет васильков и идёт навестить Рин. Наверное, он не выспался — ноги переставляются с неохотой, с каждым шагом двигаться словно тяжелей. Какаши опускает взгляд — вдоль лодыжек стелется белый туман, клубится, поднимаясь выше. Как и всегда, в тёмном холодном лесу, под светом круглой красной луны, по позвоночнику начинают бегать неприятные мурашки. Какаши ускоряет шаг, но поднимающийся туман нагнетает обстановку, заставляет сердце испуганно ухать в груди в нехорошем предчувствии. Мемориал вышагивает из леса, подсвеченный кровавым. Давно засохший букет васильков одиноко покоится на нём, пожухлый и тёмный. Тошнота поднимается к горлу, разливается внутри — как переполненное талыми снегами озеро выходит из берегов, неконтролируемо, затапливая всё вокруг. Эти ощущения настолько знакомы — до дрожи в коленях, до заходящегося в ушах сердца, до подступающих слёз и крика, которые никогда не вырвутся — Какаши переживал это во снах тысячи раз. Он отступает назад, ноги предательски дрожат, отказываясь двигаться в густом тумане. Пытается вдохнуть — но воздуха нет. Он бежит на звёздную реку — но её тоже нет — облака закрыли небо и оставили его в тёмном затхлом чулане. Какаши суёт трясущуюся руку в поясную сумку — вокруг рассыпается оружие и свитки. Он опадает на колени и роется в них, режась об острые лезвия — но чёрный кунай тоже пропал. Туман захлёстывает с головой, лезет в уши, в нос, в горло, сдавливает до хруста в костях, до боли в судорожно сведенных мышцах, не даёт дышать. Топит. Обито нигде нет. Или никогда и не было.