Утопающий

Время меняет всё: меняет людей, меняет природу, меняет весь мир. Еще несколько миллиардов лет назад Земли не существовало. Еще несколько миллионов лет назад она была полностью покрыта водой. Еще несколько тысяч лет назад цивилизация только-только начинала зарождаться, создаваемая стремлением к развитию, общими целями и тонкими связями между людьми. Еще несколько недель назад ты видел свою цель, стремился к ней, отдавая ей всего себя, жертвуя всем, что у тебя есть. А сегодня она оказывается глупой и недалёкой, жестокой и недостойной всего, что ты ей отдал, потраченных на неё усилий. Пожертвованных ей жизней. И твой мир переворачивается с ног на голову, затягивает тебя в бешеное торнадо так, что ты не можешь понять, что творится вокруг, не ощущаешь себя, не можешь дышать. В тот момент, когда переломился ход войны, когда Мадара оказался вселенским злом, а сам Обито — лишь его глупой недальновидной пешкой — его мир закончился. В этой пустоте и невесомости, в этой серой вселенной — ничего не могло бы заставить его жить дальше. Но Рин сказала «я буду ждать тебя» и заставила вернуться обратно. Для чего? Разве есть еще смысл оставаться в этой реальности, которая была к нему столь жестока, и к которой был столь жесток он сам? Когда Обито открывает глаза — на него смотрит огромное синее небо, обрамлённое рамкой танцующих на ветру розовых пионов. Они такие пёстрые и яркие, такие сказочные — словно из другой реальности, из другого мира. — Рин любит пионы, — произносит чей-то голос, и Обито резким движением приподнимается на локтях, напряженно оглядывается. Но вокруг ни души, этот голос — грубый и бесцветный — принадлежит ему. Птицы мелодично поют, цикады стрекочут, яркое жёлтое солнце стоит в высоком небе, разливаясь вокруг мягкими и добрыми лучами. Это такой чертов сюр, что в горле призывно щекочет и Обито смеется — хрипло, устало. Когда он в последний раз видел столько красок? Его мир уже очень, очень давно окрасился в черный и серый, иногда — кровавый. Но чтобы вот так — видеть вокруг столько цветов — кажется, словно ослеп и смотришь в давно забытое цветное прошлое, или сошел с ума, или все сразу. Обито чувствует себя не в своей тарелке. Не в своем мире, не в своем теле, не в своем сознании. Когда он склоняется над веселым голубым ручейком — в ответ смотрят красные глаза на испещреном шрамами незнакомом белом лице. Кто это? Кем он должен быть сейчас? «Мадарой»? «Тоби»? За последние много лет он носил столько имён и масок, что сейчас уже не разобрать, кто остался. Все эти личности переплелись внутри него, стали им или он стал ими. Единственное, что отличает его от тех, кто был прежде: он протягивает руку и касается отражения в том месте, куда совсем недавно вернулся его старый глаз. Оно идет рябью, расходится кругами на воде, искрит, растворяя в себе яркий солнечный свет и прибрежные цветы. Обито поднимает взгляд, и вокруг все такое же цветное, такое же яркое. Давным-давно, кажется, в прошлой жизни — или уже в позапрошлой, — умирая, он подарил его своему товарищу по команде. Подарил, чтобы тот мог сражаться, мог защитить Рин, деревню, всё, что было важно для них обоих. И, может быть, немного — для того чтобы оставить в этом мире частичку себя, увидеть его самому. Но он не видел. Вокруг была только темнота и кровь, боль, загнанная глубоко в душу, кривые желания, которые она породила и выплеснула в мир с самой ужасной войной в истории. Разрушения, страдания, смерть — всегда были рядом, стояли за спиной, сжимая руку на горле. А сейчас вокруг зелёная трава, солнечные пионы и радужные бабочки — ты словно диснеевская принцесса — протяни руку — и там уже твоё счастливое будущее. Так нереально и сказочно. Обито опускает ладони в холодную воду и ополаскивает лицо. Капли скользят по разгоряченной коже, затекают за шиворот, поднимая за собой стайку мурашек и внезапно ему сейчас так хорошо, что он закрывает глаза, делая глубокий вдох. Но воздуха нет.

*

Мемориал Рин всё такой же — серый и грузный. Одинокий под сенью леса. Медленно клонящееся к горизонту солнце скользит по нему холодными лучами. Обито склоняется к нему, укладывая пёстрый розовый букет на холодный камень. Под бледным осенним небом Конохи он смотрится так красиво, так сказочно. Рин точно понравится. Он складывает руки, собираясь что-то сказать, но в глаз будто спицу воткнули — боль прорезает мозг, расходится по телу миллиардами разрядов, раскладывая кости, разрывая сухожилия, кипятя органы. Инстинкты бьют во все барабаны, заставляют собраться, отступить, скрыться в тени леса. Непонятно от чего — Обито не помнит чтобы что-то пугало его так сильно, как то, что приближается к мемориалу сейчас. Хочется убежать далеко-далеко, но какое-то остаточное чувство тянет назад, заставляет остановиться как вкопанный посреди леса, уставиться глазами — один все ещё ощутимо ноет — в сумерки. Спустя несколько минут у мемориала из тумана оформляется темная фигура. Обито приглядывается — ну как пить дать сама Хокаге пожаловала. Но это не она, Цунаде ниже и худее, это определенно мужчина. Отсюда видно плохо — лишь общий контур одеяния Хокаге, но теперь что-то тянет ближе — все чувства обострены, бросаются из крайности в крайность, — сжимает внутри, сдавливает сердце. Фигура сбрасывает одеяние Хокаге и серебряные волосы развеваются порывом холодного осеннего ветра. Осознание приходит вмиг — почему он не узнал его раньше? Обито стоит в лесной тени, как дурак, и пялится на недавнего врага, на старого товарища. Глаз призывно ноет — хочет обратно? Обито хмыкает, но по спине расползается холодный пот. Чертов Какаши смешал все мысли и чувства, заставил все внутри скрутиться в узел. Совсем недавно Какаши собирался его убить, встретив и узнав впервые после того дня, когда настоящий Обито умер. В его глазах не было ненависти — только долг и некое подобие отчаяния. Дуракакаши не изменился — как всегда верен своим принципам и этому самому долгу — и это поднимает внутри давно забытое ощущение — хочется напасть на него прямо сейчас, просто чтобы чешущиеся кулаки успокоились, чтобы выплеснуть наружу то, что стучит в висках и груди, чтобы глаз перестал ныть. Обито поднимает руку и касается недавно возвращенного глаза. Этот глаз не такой как надо. Он не похож на второй — на тот, что с Обито всю жизнь. Тот показывал ему только серый кровавый мир, этот же показывает мир цветной. Хотя здесь, рядом с Конохой, почему-то серо и холодно. Какаши долго сидит у мемориала, прислонившись к нему боком. Рассказывает что-то про войну — ветер доносит лишь обрывки фраз, так что Обито даже подбирается поближе, усаживается невдалеке за деревом — удивительно, что Какаши еще не почувствовал его, хотя по его уставшей позе, ссутулившейся спине, бесцветному голосу видно, что он сильно измождён. — …я видел Обито, — Обито вздрагивает и зачем-то выглядывает из-за дерева. Но все в порядке, Какаши говорит не про сейчас. По телу пробегают электрические импульсы, кажется, даже волосы на голове начинают шевелиться. Какаши сидит, прикрыв глаза рукой, а вокруг облаком стоит боль или сожаление — не понять, что это, но оно сейчас достает даже до самого Обито, вбирает в свою удушающую плоть, пропитывает его всего, остается с трясущимися руками и слезящимся глазом. Какаши уходит, и Обито медленно направляется в противоположную сторону. Он сказал «Обито» — так, словно там и правда был он, а не пропитанный ядом мутант, погрязший в собственных ошибках и заблуждениях. В груди громко стучит сердце и Обито безуспешно пытается вернуть себе душевный покой, читая как мантру: «Я ненавижу Какаши — он убил Рин». Но он сказал «я видел Обито», и Обито вглядывается в вышагнувшую из тёмного леса звездную реку, но там только всё тот же изуродованный шрамами незнакомец.

*

Он не знает, зачем, но на следующий день Обито снова оказывается у памятника Рин. Стоит, склонив голову, смотрит на яркий дуэт из двух букетов, что покоятся на холодном сером камне. Собирается присесть, но глаз снова начинает ныть — со стороны деревни медленно приближается уже знакомая чакра. «Чертов Дуракакаши», — скрипит зубами Обито, поднимается, и резким движением смахивает с памятника синий букет. И внутри становится легче: реально легче, словно эта маленькая месть — то, чего так давно ему не хватало. Сама эта идея, эта мысль — такая глупая и абсурдная, что просто не верится, что он мог до такого додуматься. Как будто всего пару секунд назад им управлял кто-то другой. Он скрывается за тем же деревом и меланхолично следит за тем, как Какаши водружает букет на место, снова плюхается на накидку Хокаге. Смеётся — и от этого хриплого ядовитого смеха по спине разбегаются стайки неприятных мурашек. Он выплёвывает: — Так ты выжил, — и от этого сухого, наполненного ненавистью голоса подгибаются колени. Кто это? Это не тот безэмоциональный идеалист, с которым они вместе учились. Не тот мечущийся в собственных убеждениях, но тем не менее верный напарник и друг, которому прошлый Обито когда-то оставил свой глаз, сейчас тягуче ноющий на своём законном месте. Даже не тот бесстрашный шиноби, которого он встретил на войне. Этот — другой, переполненный какой-то инородной для него злостью, которая сейчас толчками вырывается из его тела, оформляясь в почти осязаемое облако, разрастающееся между ними. Обито огрызается в ответ — машинально. Слушает правду про себя — ничего нового, но почему-то каждое слово, произнесенное этим звонким дрожащим голосом, словно раскалённым клеймом прожигает барабанные перепонки. Какаши ненавидит его — ничего удивительного, но внутри сдавливает, жмёт тисками. Когда Обито подбирает отброшенный в сторону букет — ему хочется смеяться: громко, надрывно, чтобы выпустить из груди стаю скребущихся там крыс. Он кладёт его на место и что-то говорит — сквозь вату в ушах даже не слышно собственного голоса. Здесь, рядом с Какаши, — эпицентр того самого облака ненависти, так что его засасывает внутрь, закручивает в воронку чёрного торнадо — того и гляди разорвёт на миллиарды маленьких кусочков и разбросает потрохами по тёмному лесу. Он уходит и ноги почти не слушаются, но упрямо несут его подальше от Какаши — на ту вчерашнюю звёздную реку. Он плюхается у дерева, прислоняясь к нему боком и сжимает ладонями виски, пытаясь успокоить заходящееся там сердце. Ненависть всегда была такой страшной?

*

Следующей ночью Обито просто рассматривает звёздную реку, пытаясь придумать себе миллион разных объяснений, почему он здесь торчит. Ветер продувает насквозь, поднимает в небо опавшие листья, сгоняет с насиженного места. Какаши не пришел — хотя с чего бы ему приходить? Наверное сейчас собирает отряд для ликвидации злодея, что ему еще остается. И Обито делает самое логичное, что можно сделать в данной ситуации — проникает в Коноху. Рассматривает пустой тёмный кабинет Хокаге. Присаживается на крутящийся стул и поворачивается на нём в сторону неба. Облака скользят по нему одно за другим, быстро, намекая на то, что там все еще холодно и ветрено, но внутри Обито всё горит. Когда он в последний раз делал что-то настолько глупое и бессмысленное? Когда он вообще делал что-то безрассудное, не следуя вылизанным до безупречности планам? Плевать, это то, что он должен сделать, что ему просто необходимо прямо сейчас — пусть даже если это можно просто списать на ноющий, еще не до конца прижившийся глаз. Он следует за монотонной чакрой Какаши, проникая в его дом сквозь приоткрытое окно. Хокаге спит мёртвым, явно не естественным сном, наполовину прикрывшись одеялом. В комнате прохладно — наверняка замерзнет к утру с открытым окном. И Обито протягивает руку — просто не может бороться с собой, с заполнившим всего его желанием — сдергивает одеяло и чуть вздрагивает, когда Какаши ёжится во сне. На смену желанию приходит затапливающее удовлетворение, разливающеся по капиллярам приятной волной. Так тебе, Дуракакаши! Обито скользит взглядом по скудной обстановке комнаты — как в казармах, ничего лишнего, ничего запоминающегося. Взгляд останавливается на фотографии Какаши с его командой малышни. Обито протягивает руку, поднимая рамку с фотографией, и она выпадает из рук — он еле успевает ее подхватить. За этой фотографией стоит другая — там Минато-сенсей, мелкий Какаши, светящаяся улыбкой Рин и старый Обито. «Я видел Обито», — сказал Какаши у памятника. Обито вглядывается в яркую и открытую улыбку мелкого Учихи и не может найти ни единой общей черты с тем, кто смотрел на него в отражении звёздной реки.