Приобретённое счастье

aquilo — best of us go down По стеклу бьют капли внезапно начавшегося дождя. Прохладный ветерок проникает в комнату, ласкает голые ноги альфы и зарывается в его волосы, растрёпывая их. На Юнги лица нет сейчас. Он проветривает комнату и закрывает окно, прикрывая занавески и замирая, продолжая слушать звук немного неприятный, словно по нервам ему сейчас эти капли бьют, а не по стеклу. Мин в одной футболке и штанах, промёрз немного, дрожит едва лишь. В голове мысли — не самые лучшие, на языке горечь и обида, а ещё понимание того, что больше ничего сделать нельзя и вернуть то, что когда-то было огромной ошибкой — это тоже не исправить. Самое тяжёлое сейчас — молчать. А так хочется говорить. Хочется восхвалять детишек своих, признаваться в любви, обещать им, что он их больше никогда не бросит. Не Намджун их отец, а он. Да, пришёл не сразу, намного позже. Не увидел моменты взросления, не смог находиться рядом в трудную минуту. Когда бессонные ночи были, а плакали по любым причинам, когда зубки резались, когда болели, росли, учились ходить и говорить. Первые слова не услышит, но так хочется услышать желанное «отец». Не услышит и это тоже. Виноват, Юнги. Ты слишком сильно накосячил, чтобы сейчас сожалеть, стоя на кухне. — Хён, нарисуешь котика? — Просит забежавший на кухню Чонгук, волоча в руке своей альбом, в другой же протягивая карандаш чёрный. Мин идёт в гостиную, садится на мягкий ковёр, принимает альбом, карандаш, задерживает на несколько секунд взгляд на темноволосом мальчике, который сейчас в джинсовом комбинезоне, щёку чешет и пальчиком тыкает в альбом, туда, где нужно нарисовать. Альфа без лишних слов бы сейчас отбросил все, притянул к себе мальчика, расцеловал в щёки пухлые, макушку мягкую, тёмную и приятно пахнущую. Вместо этого выводит кривоватые линии. Старается, хоть и получается не очень красиво и аккуратно. Кажется, Гуку нравится. Он одаривает улыбкой яркой и отползает к другим карандашам, ложась на живот. Чимин тоже в поле зрения, собирает башенку из конструктора, задумчиво хмуря бровки и поджимая губы. Юнги едва ли не вскрыться хочет, долгожданные минуты его добивают и убивают. Он почти смирился с тем, что когда-то произошло, он окончательно свыкся с мыслью, и пониманием того, что это дети. Мин также считает, что имеет право их видеть, он должен заботится о них. Не мог раньше, но сейчас вернёт хотя бы к ним доверие, преданность и любовь. Разве Тэхён не может это разрешить? Разве не позволит? На Кима и смотреть вовсе не хочется, всё равно на него, с кем он и как. Главное для альфы — два маленьких мальчика, это его личная бомбочка в самое сердце, которая тикает сейчас, начиная свой отсчёт. Взорвётся же — когда он переступит порог квартиры, уйдёт ни с чем. Он надеется на лучшее, но зная Тэхёна, лишь продолжает смотреть с тоской, беспомощностью на малышей. Они через некоторое время чувствуют напряжённое состояние своего хёна, а потому немного толкаясь, но продолжая идти плечом к плечу, доходят, облокачиваются на колени и в лицо заглядывают. Вырывают альфу из раздумий, улыбаются ему. Чимин фыркает смешно и обнимает за одну коленку, садясь попой на самые пальцы. Чонгук усмехается и делает также. — Крепко держитесь? — Спрашивает Юнги с улыбкой, пока видит такие же счастливые улыбки и выкрики радостные. Он старается, падает на диван, а ноги с малышами поднимает вверх, слышит их пищание и не может подавить радость, облегчение и стереть улыбку с лица. Пока мальчики сами раскачиваются, кричат радостно, спокойно становится и Мину. Он готов вечно катать их, хоть на руках, ногах, спине, шее. Он готов вечно обнимать крохотные тельца, прижимая к себе. Вдыхать запах родной, знать, что вот оно — то, что нашлось. Счастье. Не нужно упускать, уходить снова, бросать и сбегать. Нужно прижать к себе покрепче, пережить невзгоды и любить сильно, ярко, улыбаться счастливо. Они рядом, пахнут как восьмое чудо света, смотрят с любовью, признаются. Шепчут в самое ухо, как сокровенный секрет, а после смущаются мило, щёки краснеют, ушки тоже немного. Улыбаются застенчиво, а когда слышат придушенное «я вас тоже очень сильно люблю», то бросаются обнимать. Их писк, смех и радостные возгласы — самое счастливое, что когда-либо мог слышать Юнги. Их улыбки, взгляды и касания маленьких ручек — самое счастливое, что когда-либо мог чувствовать Юнги. Их слёзы, мокрые щёки и носы, жалобные взгляды — самое ужасное, что когда-либо мог видеть Юнги. Расставаться тяжело, надышаться и насмотреться — невозможно. Ближе к вечеру в двери звенят ключи, и она распахивается, внося в квартиру запах Тэхёна и древесный аромат Намджуна. Не один. Вернулся не один, а с ним. Юнги думает, для чего это? Чтобы помог выпроводить «гостя» или же он здесь останется жить? Обнимать его детей, дарить подарки. — Папа! — Громко кричат мальчики, подскакивая и убегая в коридор. — Папа! Слышится смех, слова о том, как сильно омега скучал и не переставал думать ни на секунду о самых любимых котятах. Он чмокает их громко, едва ли не плачет и улыбается всё также широко. Улыбка спадает, когда замечает Мина. Юнги ничего не говорит, даёт детям наобниматься, почувствовать себя в полной безопасности. Он даёт время не для Тэхёна, а для своих детей. — Нужно поговорить, — твёрдо и решительно, превозмогая боль и ком в горле, произносит альфа. — Нужно ли? — Спрашивает Тэхён, поднимаясь с колен и смотря прямо в глаза стоящему напротив Мину. — Намджун. Поиграй с малышами, пока мы с Юнги переговорим на кухне. Намджун в глаза Мину не смотрит — обходит его взгляд стороной, понимая, что подставляет друга сильно. Что в прошлый раз, когда текст песни, написанной Юнги, присвоил себе, получив ступень выше, а друга бережно отставил назад. Что сейчас, от понимания того, что оставляет без самого ценного и дорогого. Тэхён только на кухне скидывает мокрую джинсовку и облокачивается спиной на тумбу. Он потирает руками лицо и жмурится сильно, вздыхает тяжело. — О чём ты хотел поговорить? — О детях. Они привязались ко мне, также как и я к ним. Я прошу у тебя только одного — иметь возможность видеть их. Я не дурак, и понимаю, что лучшее место займёт Джун. Ты можешь не говорить им, что я их отец, но не можешь запрещать видеться с ними, — говорит также твёрдо Юнги, опираясь спиной на закрытую дверь. — Ты шутишь? — Тэхён усмехается, — это очень не смешная шутка, Юнги. Ты несёшь полный бред, — голос Кима дрожит от злости, а пальцы сжимают края тумбы, впиваясь в неё, чтобы унять чувства бурлящие глубоко в груди. — Неужели… Неужели я так сильно проебался перед тобой, что ты лишаешь меня даже возможности видеть их? — Юнги замирает. Молчит, смотрит в пол, после губы собственные в кровь кусает, чувствуя, как душа рвётся на куски, а бомбочка в сердце готова вот-вот взорваться. — Да, — тихо отвечает Тэхён. — Послушай. Поступи умно и правильно. Не ищи их, потому что мы переедем. Они о тебе забудут, забудь и ты. Это не первые дети в твоей жизни, а ты, уж прости, моя первая и последняя ошибка. — Твоя последняя ошибка будет в том, что когда я выйду за дверь, мне придётся прощаться с ними навсегда, — тяжело говорит альфа. Он поднимает взгляд на Кима, замечает виноватый вид его. — Ты бы не стал для них лучшим отцом или хёном, Юнги. Им и мне это не нужно. Нам нужно что-то надёжное и безопасное, то, что будет нас любить и оберегать, — шепчет Ким, срываясь на слёзы, короткие, всего лишь две-три, но они от отчаяния, от боли за последние прожитые годы в одиночку. — И поэтому ты выбрал Намджуна. Мстишь мне так, да? Хочешь сделать больно?! — Срывается на крик альфа и замолкает тут же. Он выдыхает, сжимая пальцы в кулаки, пытается выровнять дыхание. У него словно меч в груди, режет на живую, без наркоза. Его вскрывают сейчас, действиями, словами и взглядами. — Прошу., — пробует снова Юнги, поднимая взгляд и смотря с мольбой. Ещё несколько секунд и он сам, положив голову на отсечение, падёт на колени, будет ползать, и умолять, не забирать у него родное, не отнимать и не прятать от него. Ему и много не нужно, он на любые условия согласен, лишь бы только видеть их, обнимать, прижимать к себе. — Уходи. Иначе я вызову полицию. После этого подам в суд. Скажу, что ты проявлял к ним излишнее внимание, назову педофилом, сделаю что угодно! — Кричит обезумевший парень, делая несколько шагов вперёд к альфе, что прибит гвоздями отчаяния к полу, — что угодно, лишь бы ты больше в моей жизни не появлялся! Убирайся. Забирай сумку и проваливай. Юнги прикрывает глаза, вздыхает и ком проглатывает. Он сильнее Тэхёна. Он альфа. Он справится. Мин переставляет ноги с тяжестью, с болью шагая за сумкой. Навстречу вылетают два мальчика, тянут играть. На пороге добивает своим взглядом Тэхён, да и Намджун уже чувствует себя смелее. — Попрощайтесь с хёном, — строго говорит злой Тэхён, скрещивая руки на груди и смотря со злобой. — Почему? — Задаёт резонный вопрос Чонгук. — Хён уходит? — Спрашивает Чимин, смотря на папу. Мин прикусывает губу, лишь бы не сказать лишнего, сдерживается, но чувствует, как глаза увлажнились. Он на колени опускается, обнимает Чонгука, крепко к себе прижимая и вдыхая глубоко запах его, стараясь успокоиться. После Чимина к себе прижимает, надышаться ими не может. Знает, что перед смертью не надышишься, а она вот сейчас прямо наступит, сорвёт все маски спокойствия мнимого. Ещё немного, нужно взять себя в руки. Но ком в горле, сжимающий, не дающий вдохнуть, слёзы боли, что собираются в уголках глаз, непонимание в глазах детей — ничего не помогает сосредоточиться. — Не уходи, — просит омега маленькая, губки поджимая и плакать начиная. Он жмётся ближе к хёну, плечо его пачкает и получает поцелуй губ дрожащих в висок и лоб. — Всё будет хорошо, Минни. Ты самая красивая омега, которую я видел, помнишь? — Тихо, задыхаясь, с трудом шепчет Юнги, — а красивым омегам плакать не нужно. Чонгук тоже чувствует переживания, а потому уже вытирает мокрые глаза и старается смотреть прямо в лицо, в глаза, но их Мин упорно прячет, не хочет показывать боль свою. — Останься с нами, — шепчет Чонгук, кладя пальчики маленькие на щёку хёна своего. Юнги ладонь прижимает к себе благодарно, пальцы целует поочерёдно, не выдерживает. Не видит ничего из-за слёз, выдыхает рвано и поднимается медленно. К выходу не пройти, сумку тянет вниз, ноги ватные, в груди боль — неописуемая. Малыши цепляются за джинсы, тянут на себя, умоляют, плачут и просят папу. Юнги больше не слушает, лишь наблюдает за тем, как детей от его ног грубо отрывают, в комнату другую уводят. Тэхён кричит что-то, ругает, плач маленьких продолжается. На пороге Джун всё-таки поднимает взгляд, кладёт руку на плечо и смотрит с сочувствием. — Ты прости нас. Меня тоже. Мне жаль, что так вышло. Надеюсь, в дальнейшем ты будешь счастлив. — Дверь наглухо закрывает, оставляет одного. Альфа сейчас предоставлен сам себе, но разбит. Бомба взорвалась, подействовал яд. Тысячи осколков врезались, ранят внутренние органы. Мысли беспорядочным роем носятся по голове, ударяются внутри, на нервы давят. Ему сейчас невыносимо больно. Было ли также больно Тэхёну тогда? Когда он оставил его одного, когда скрывался, не помогал. Мин старается не думать, жмёт судорожно на кнопку лифта, не попадает с первого раза. Вваливается внутрь кабинки, дрожит, обводит ошарашенным взглядом панель и давит на кнопки. По стенке скатывается на пол, ноги дрожащие больше не держат. Виноват. Во всём. В голове до сих пор плач и крики, просьбы детей его родных, а в груди также распирает. Юнги ладонь прижимает к сердцу и давит, лишь бы боль унять. Шатаясь, выходит на улицу, едва ли не падает в первую же лужу. На скамейку садится, руки прижимает к лицу и не сдерживается. Жмурится, чувствует, как дождь каплями холодными и сильными бьёт по всему телу. Сумку, кажется, в лифте забыл. Ничего не нужно сейчас. Мин не знает как, может, это судьба так решила, дать ему хоть немного перетерпеть боль. Но вдалеке виднеется машина, а после Хосок радостный под зонтом топает к подъезду. Замечает фигуру сгорбленную и промокшую, знакомую до боли. Со всех ног срывается, сам едва ли на колени перед ним не падает, руки пытается от лица отцепить, сам едва ли не плачет, без остановки спрашивает. — В чём дело? Что случилось? Что произошло? Не понимает, дрожит и не найдя ничего лучше — обнимает, прижимает к себе и зонт подставляет, чтобы брат больше не промок. Хотя и так весь уже, до нитки мокрый. Хосок никогда не забудет, что понадобились силы, тысяча уговоров, чтобы тело родное и дрожащее поднять, не дать упасть снова и довести до машины. Юнги, пока обнимал Хосока, надышаться старался. Да, запах любимый, родной, близкий, дорогого человека, но он никак не может сравниться с запахом его малышей. Мысль о них снова заставляет чувствовать себя убитым человеком. — Я так виноват, — уже в машине шепчет Юнги, чувствует, как его плечо сжимают надёжные пальцы брата. — Ты ни в чём не виноват, — говорит Хосок, хоть и не знает ситуации всей, но уже заведомо стоит на стороне брата, готовый защищать. Юнги просит отвезти его к себе домой и больше с омегой не разговаривает. От помощи молчаливо отказывается. Старается прийти в себя. Он хочет переболеть этим, словно простудой, но получается лишь одно. Через неделю из студии, где работал — увольняется. Спустя пару лет, получает корку преподавателя и в институте работает. Умерший всё также, с огромной болью в сердце. Но свыкшийся почти, практически без боли дышать может. Не ищет себе любовь всей своей жизни, потому что однажды потерял две родные души, не заводит больше детей, потому что боль от потери такой — невыносимая оказалась. Старается жить также и дальше. Думает, что получится, что справится, что сможет. И действительно. Через время свыкается с мыслью, со всем, что произошло и происходит вокруг. Работает, обучает, существует. Не живёт больше, лишь существует. Ошибок больше не совершает, потому что одна стоила ему жизни. Он ходит молчаливой тенью, старается не слушать обсуждения за своей спиной. Однажды видит Намджуна. Тот улыбается искренне и счастливо, а Мин хочет пулю ему спустить в висок. Либо ему, либо себе. Он потерял то, что приобрёл. И выбраться из пучины боли и переживаний еле смог.