back from the dead

Тина никогда не была ксенофобом. Более того, когда андроиды только стали занимать рабочие места, ранее предназначавшиеся только людям — это было где-то в самом начале тридцатых, — она не выказывала к ним неприязни, какой-либо ненависти. В конце-концов, у неё у самой дома был андроид — по дому хозяйничал, за сыном присматривал, помогал, в общем. Муж ведь на работе, да и она сама не хернёй маялась — преступников отлавливала. И даже когда среди этих самых преступников появились первые андроиды, Тина не отступилась от своего мнения, ведь «и чё теперь — среди людей преступников в разы больше, и теперь мне чё, людей всех поголовно ненавидеть?». Правда муж её в этом не совсем поддерживал, да и среди коллег процветала, если не ксенофобия в чистом виде, то неприязнь к роботам. И её не скрывали особо. Не скрывал и Гэвин. Тина не понимала причины такой его ненависти — именно ненависти, женщина была готова поклясться, что слышала, как у друга зубы скрипели, когда речь заходила об андроидах, — но оспаривать не собиралась. Его точка зрения, его мнение, в конце-концов не убивал же он их, не избивал и не кромсал. Просто говорил. И всё. А потом в Департаменте появился Коннор, которого тут же приставили к Хэнку, и который тут же вызвал острый приступ неприязни в Гэвине. Почему острый? Потому что ранее андроиды никогда не занимали высокие должности — а детектив это всё-таки достаточно высокое звание, пусть и не высочайшее. Людям приходилось усердно работать, чтобы его заслужить, а андроиду стоило просто… появиться на свет. Понятное дело — революционная новинка и так далее, для этого и была создана, но это понимала Тина. И отказывался воспринимать Гэвин. А после восстания андроидов появился Ричард. Точнее тогда его звали «братцем Коннора» или «девяткой» — имени у ещё более революционной (куда уж революционнее-то?) тогда не имелось. И его приставили к Гэвину. Честно, Чэнь — а так же весь Департамент полагал, — что эти двое перебьют друг-друга ещё в первые рабочие недели, если не дни, но… Но всё обошлось. Да, Гэвин с уже Ричардом цапались, пререкались — инициатором всего был чаще всего Гэвин, потому что его напарник был куда более уравновешенным, чем он сам. И спустя пару месяцев эти двое, можно сказать, приятелями стали. А потом Ричард погиб. Гэвин засел дома, и Тина хотела его навестить, но знала, что в подобные, тяжёлые для него моменты, лучше его вообще не трогать. Но, даже когда мужчина появился-таки в Департаменте, Тина его не трогала. Осторожно успокаивала, была рядом, давая понять, что вот, ты не один, ты же мой друг, и я с тобой до конца, помнишь? Но не лезла. Личное пространство — это личное пространство, Гэвин им дорожил. Но тогда всё закончилось хорошо, «девятка» вернулся, Гэвин вновь стал самим собой, а не тем унылым «нечто», которым был целую неделю с небольшим. А после Гэвин погиб. Тина даже не видела, как это произошло, просто, стоило раздаться выстрелам, начаться перестрелке, она попыталась укрыться от них. А потом увидела, как Гэвин упал на пол. Заметила, что на лбу его было красное пятно, и всё поняла. И мир перед глазами поплыл. Тина всегда была сильной — тяжёлое детство с отцом-наркоманом и одноклассниками-придурками сделали своё дело, — но тут не выдержала, разревелась, стукнувшись коленями об пол. На похороны не пришла — не могла видеть, как гроб с другом детства закапывают. Аллен пошёл, Хэнк пошёл с Коннором, большая часть Департамента присутствовала, а её не было. Не было и Ричарда, как потом выяснилось. А на Ричарда последующие недели было тяжело смотреть. Вроде, если не вникать в ситуацию, то ничего не изменилось — прежний работяга при деле, улыбается, шутки шутит. Как и Тина. Делала она это, чтобы просто не загнуться — проблемы в личной жизни начались, а тут ещё и смерть лучшего друга… Такой себе, конечно, подарок судьбы. Но прошло пять недель — месяц с небольшим, — с момента смерти Гэвина. И сейчас Тина сидит в кухоньке, потягивает чай и смотрит, как Ричард улыбается… Гэвину. Гэвину с диодом на виске. Гэвину в андроидской униформе. «Да я лучше уж в аду плясать под дудку дьявола буду, чем стану андроидом,» — как-то обронил мельком Гэвин за очередной беседой. Ну что же. Тина не была ксенофобом никогда, но сейчас вот это с лицом лучшего друга хотелось, если не уничтожить, то хотя бы убрать с глаз долой, чтобы на мозоль на больную не наступал каждый раз, просто появляясь в поле зрения. Но была странность. Одна, Тине казалось, что она единственная, кто её замечает. Этот андроид с лицом Гэвина был странным. То есть, нет, функции напарника Ричарда исправно выполнял, работу неплохо делал, вон, даже недавно в поимке наркодиллера помог, молодец, ничего не скажешь. Но поведение у него было слишком человеческим. Да, понятное дело, у всех девиантов так, но всё же что-то от машин в них было. Например, всегда ровная осанка — они не горбились. Или же походка, как у солдат, равномерная, чёткая — у этого же она была какой-то обалдуйской, неровной. Такой, какая была у Гэвина. Тина понимала, что это — слишком похоже на Гэвина. Его лицо со шрамами, его прищур, улыбка, манера речи — всё его, — поэтому ей и кажется, что напротив стоит не это, а Гэвин во плоти. Но настоящий же Гэвин сейчас в земле гниёт. Или нет?

***

С неба крупными хлопьями падал снег, ложась почти ровным ковром на потрескавшийся асфальт. Прохожих не было — одиннадцать вечера, молодёжь в городе тусует, а все взрослые и уставшие люди (и девианты) уже по домам разошлись да по квартирам, включили в уютных жилищах свет, врубили телевизор или же просто завалились усталые в постель, даже если спать им не требовалось от слова «совсем». А Гэвин сидел на крыше. На улице минус десять, снег шпарит только так, а он на крыше сидит. Собственно, почему бы и да — простуда теперь ему не грозит, холода он не чувствует, всякие штуки, что внутри него понапиханы, от этого самого холода не загнутся, потому что устойчивые мрази. На крыше было легче размышлять, оставаясь, наконец, наедине с собой. На работе не подумаешь особо — нужно постоянно напрягаться и «лицо» держать, — дома Ричард с Пидрилой… но они не сказать, что прям такая большая помеха, просто при них ни о чём плохом и грустном думать не хотелось. А в последнее время мысли о себе, о собственном «я» были явно не весёлыми. Прошла неделя с поимки наркоторговца. Естественно, и напарников он выдал, но это не так важно. На девианта было, вот честно, плевать — его дело, пусть торгует чем захочет, двадцать лет отсидит — равные права равны во всём, — выйдет и похер. Почему Гэвин не смог тогда выстрелить? Ему ведь стоило всего лишь чуть сильнее нажать на курок и всё, выстрел был бы произведён — не факт, конечно, что не прозвучал бы ответный. Но он не нажал на курок, он не выстрелил, он просто замер, ожидая. Ожидая чего? Ну, чуда, наверное, или чего там ещё люди-то ждут. Люди. Гэвин всё ещё относил себя к ним, в конце-концов, он ведь и есть человек, правда, слегка улучшенный, если можно так выразиться. Вместо костей у него теперь пластик, вместо крови — тириум, глаза — помесь стекла с чем-то ещё, кожа — голограмма. А в мозгу программа? А вместо эмоций — двоичный код и алгоритмы? А вместо воспоминаний — чья-то записанная плёнка? Как-то Ричард сказал, что он боялся, что вместо Гэвина будет кто-то, но с его внешностью и воспоминаниями. Лишь калька, пусть и идеально воспроизведённая, подчиняющаяся какому-то алгоритму, программе. Копия, вечно молодая и совершенная, с лицом Гэвина, с голосом Гэвина, с памятью Гэвина. Но не сам Гэвин — что-то иное. В последнее время Гэвин всё чаще начал задаваться вопросом — а вернулся ли он на самом деле? То есть, да, он по-прежнему ощущал себя всё тем же Гэвином Ридом, с теми же привычками и повадками, изменилось, конечно, многое, но это самое «многое» касалось скорее внутренностей и каркаса с биокомпонентами, нежели «мозгов». Но были ли это его мозги — вопрос уже другой. Гэвин опустил взгляд на ладони. Вообще он не любил себя разглядывать и после «пробуждения» тоже этого не делал. В зеркале отражался он, точно он. Вот и сейчас он видел свои ладони. Маленькие шрамы, морщинки — всё то же. Элайджа явно заморочился, воссоздавая его точный внешний облик. И на ладони падали снежинки. Падали и не таяли, потому что, вместе с отключением восприимчивости к температуре, отключилась и терморегуляция. То есть, всё тело теперь было холодным. И снег не таял. Просто падал крупными снежинками и оставался лежать. И это было так странно, каждый раз напоминало, что «ты не человек уже». И Гэвин спокойно мог врубить функцию обратно, вновь начать чувствовать холод или же жар, но тогда, во-первых, он бы уже отморозил зад, а сидеть на крыше в куртке и чувствовать, как лицо колят острые снежинки, не особо хотелось. И во-вторых, Гэвин не любил иллюзии. Никогда ими себя не кормил, разве что в подростковом возрасте, когда мысли наподобие «вот вырасту и женюсь на Скарлетт Йохансон» были наиболее частыми, а на между миром и глазами всё ещё были розовые очки, через которые на реальность смотреть было проще. Но вот только Гэвину давно не шестнадцать, иллюзий особых он уже не строил, а единственным его чудом в жизни был Ричард. И Пидрила. Два единственных чуда. — Детектив? Гэвин вздрогнул, чуть поведя плечом. Не сказать, что он не знал, что Ричард в итоге поплетётся за ним, не сказать, что он не слышал скрип открывающейся дверцы, что вела с чердака на крышу. Всё знал и слышал, просто так было привычнее реагировать. Реагировать. — Сидишь уже полчаса тут, на морозе, — Ричард мягко присел рядом и уставился в небо, которое ещё полчаса назад было затянуто тучами, а сейчас стало постепенно расчищаться. — Кот страдает, ходит, тебя ищет. Ты тоже… страдаешь? Гэвин хмыкнул. То, что он сейчас испытывал, было трудно назвать страданиями. Было, конечно, мало приятного, но это не страдания. Возможно, смятение. Быть может, потерянность. Вероятно, неопределённость. Но не страдания. Хотя, смотря что считать страданиями. Оно же тоже разным бывает, у него тоже имеются какие-то вариативности. И сейчас Гэвин, если и страдал, то точно не как родители, потерявшие ребёнка. И не как девчонка, которую отшил парень, который ей ну вот очень нравится (или девчонка, которая ей нравится, всякое бывает). Это было и впрямь больше похоже на самокопание, на то, как подросток (да и не только подросток) может задуматься о том, что ему в себе не нравится, что в нём может не нравиться окружающим. Но только если в том случае внутри колышется какое-то чувство вины за вот-такого-вот себя, то сейчас… Сейчас этот было больше схоже со страхом. И неверием. Примерно такое Гэвин сам чувствовал, когда только «очнулся» от «воскрешения» и Элайджа ему с весёлой мордой заявил «ты андроид!». Тогда было не до смеха. А ещё не до смеха было тогда, на операции. — Да нет, всё нормально, — Гэвин хмыкнул, заметив в очистившимся небе первую звезду. — Просто хотел побыть немного один. Ричард подозрительно нахмурился. И неудивительно — кому, как не ему знать, что «побыть одному» Гэвину хотелось только в особо тяжкие для себя моменты. — Это из-за того дела, которое нам сегодня капитан Фаулер дал? Гэвин вздохнул — ему не требовалось, — вспоминая, о каком деле говорит Ричард. В голове такая каша — неудивительно, что забыл. — А, ты про ту банду, которая типа за девиантами охотится? — усмехнулся. — Не, я из-за дел никогда не волнуюсь и побыть один не хочу, ты чего. — А из-за чего тогда? Обычно вы и на крышах по вечерам не сидите. «А из-за чего тогда?». Это явно не тот вопрос, который хотел бы слышать Гэвин, ведь он и сам толком в себе не разобрался. Целую неделю пытался не думать о произошедшем, но потом понял, что так не пойдёт. А если в следующий раз тот же Фаулер прикажет не трогать преступника, который, к примеру, возьмёт Ричарда или Тину в заложники? Это же пиздец будет. Но всё же весь пиздец не в этом, а в том, что Гэвин, будучи человеком, спокойно нарушал приказы начальства, чем в итоге спасал жизни или имущество граждан, а сейчас, став андроидом, стал этим самым приказам подчиняться. Несомненно, нарушить их он хотел, но чисто физически не мог — всё тело будто бы что-то сковывало, а перед глазами… Перед глазами была красная стена. Почти незаметная, почти прозрачная, но Гэвин только сейчас вспомнил, что она была. Не сломанная. — Слушай. Вдох. — Нам нужно поговорить кое о чём. Выдох. Ричард перевёл взгляд с зажигающихся на небосводе звёзд на Гэвина, который всё ещё думал, стоит ли рассказывать. — О чём? Снег уже давно перестал падать, но те снежинки, что остались на коже, таять всё ещё не думали. Позор им. — Ты, когда был андроидом, мог же нарушать мои приказы? Вспоминая самое начало совместной работы ещё до своей смерти, Гэвин мог с уверенностью сказать, что Ричард приказов не нарушал. Именно приказов, потому что такие высказывания, как «стой на месте и не приближайся, блять, ко мне» он, естественно, мимо ушей пропускал. Да и шибко самостоятельным был. И понятное дело, что в недели перед самой девиацией поступал нелогично, но приказы слушал. До девиации. А как там, кстати, Ричард говорил? «Вы не просто андроид, но ещё и девиант»? — Конечно же нет, детектив, — Ричард улыбнулся. — Хотя, смотря что именно вы подразумеваете под приказами. — Под ними я подразумеваю приказы, — закатил глаза Гэвин, переведя взгляд с Ричарда на пробежавшего снизу парнишку. — То есть никто из андроидов не может приказы нарушать, да? Даже если очень захотят? Подул слабый ветерок, слегка испортив идеально уложенную причёску Ричарда — выбились некоторые пряди. А сам Ричард с лёгкой ноткой беспокойства во взгляде посмотрел на Гэвина. — Если они не девианты, то, конечно же, приказы нарушать они не будут, — и поперхнулся. — Но почему вас вдруг так это заинтересовало? «Почему». Действительно, почему. Гэвин замялся. Говорить правду или перевести тему, остаться наедине с собственными переживаниями и что-то начавшим — явно уже начавшим, — подозревать Ричардом? — Помнишь, мы неделю назад наркоторговца ловили? — увидев напряжённый кивок в ответ, Гэвин ещё сильнее сжался. — И ты помнишь, что этот придурок ещё стрельнуть в меня хотел? — Он не хотел — он стрельнул. И Гэвин прекрасно помнил это. Так же помнил, с каким отвращением он после смотрел на быстро затягивающуюся голубоватую рану на боку. — А я хотел, — Гэвин почувствовал только сейчас, что он как-то нервно улыбается. — Я, типа, тоже выстрелить хотел, потому что, ну, знаешь, когда тебе прямо в морду дулом пистолета тычут, то это такое себе удовольствие. И, знаешь, я бы его убил или покалечил, я хотел этого, даже на курок нажал. — А почему не выстрелили? Тяжёлый вдох. Опять же, андроидам дышать не нужно, но Гэвин так привык это делать в своей той, до-загробной, жизни, что остановиться уже не мог. — Я не смог. И тишина. Гэвин предпочёл не поднимать взгляд на Ричарда, потому что прекрасно понимал, что увидит. Недоумение и неверие, смешанное с чем-то вроде «я же говорил». Странная и не самая приятная вещь. Потому-то Гэвин и не особо хотел её видеть. — Не смогли, потому что передумали? — с едва заметной надеждой спросил Ричард. — Не смог, потому что не смог, — как на духу выпалил Гэвин. — Говорю же, всё я хотел, хотел бошку этому мудаку нахен прострелить, чтобы он меня не опередил, но… А что «но»? Сказать, что приказ послушал и не посмел ему не повиноваться в том случае, когда собственной жизни опасность угрожала? Сказать, что перед глазами едва заметная красная сетка возникла? Что мозгами-то он понимал, что надо стрелять, но не выстрелил, потому что пошевелиться не мог? Гэвин просто замолчал. Ему самому было странно понимать, что теперь, стоит ему что-либо приказать, то он послушается. Даже нет, будет вынужден повиноваться. Потому что андроид. Человек, запертый в теле андроида. Романтично, конечно, звучит, но на деле хуйня какая-то. — Я просто не понимаю, почему так вышло, — больше обращаясь к себе, нежели к Ричарду, прошелестел Гэвин. — Ты же говорил, что… ну, это тело уже девиантнулось, то есть я сам могу принимать решения, как и раньше, не слушаясь всяких приказов «сверху», а тут просто Фаулер сказал, что приказано брать живым и… На плечо легла тёплая ладонь, сбоку ободряюще хмыкнул Ричард. Но Гэвин всё равно смотреть на него не стал — почему-то было стыдно. — Возможно, ваш организм, как андроида, просто ещё не вполне освоился, да и вы к нему не привыкли в полной мере, поэтому контроль над ним отчасти может принадлежать не вам, — говорил Ричард бодро и уверенно, но тихо — всё-таки ночь на дворе. — И, попав в стрессовую ситуацию, вы, хоть и знали, что делать, но всё же испытали волнение, поэтому стали выполнять последний отданный вам приказ. Это… нормально, не все же девианты с первых же секунд после своей девиации делают всё так, как они захотят. Звучало убедительно, даже верить этому хотелось, но что-то подсказывало, что всё так просто объясниться не может. — Но я-то ведь человек, — Гэвин посмотрел в светлющие глаза напротив. — Ладно вы, андроиды, вы должны были подчиняться, в вас изначально не было свободы воли, после девиации понятно, что тупить начнёте и по-привычке слушать людей или своих собратьев. Но я человек, я с детства привык делать то, что посчитаю нужным, Фаулера вообще иногда мог нахер с его приказами послать. А сейчас… «А сейчас я андроид, всё тот же Гэвин, но в башке программа». А тот же?