Scratches

Дикость. Глупости все это. Ей говорили, что нужно быть скромной и милой девочкой, затем — послушной и кроткой женой, прекрасной и заботливой матерью. А Лили не хотела ничего этого. Лишь делать то, что она хочет. Чего действительно, от чистого сердца желает. Учеба закончилась, ограничения во времени и действиях сняты. Так ли? “Да неужели? Малышка Лили наконец свободна? Невероятно!” — смеялись друзья, а Эванс лишь отмахивалась. — О-о-о-о, сатердей са-а-ан, — напевала Лили, размахивая ногами. Утро, Лондон, лето. Улыбается молодая выпускница волшебной школы. Гирлянда на стене потухла с наступлением нового теплого дня, как заговоренная — ведь так есть. Огоньки исчезли — желтые, синие, красные, — оставили помещение в тёплом мраке. Именно тёплом — тени ложились легкой акварелью, словно умелый художник прошелся по холсту широкой кистью а-ля прима. А Лили — его нерукотворный шедевр. Прекрасная, такая простая Лили. На оконном стекле виднелись следы от капель воды. Баночка с непонятным содержимым, когда-то бывшим флорариумом, и пара книг неровно стояли на подоконнике, подсвечиваемые солнцем. Лучи играли с желтоватой жидкостью в сосуде, как с удивительной игрушкой: отбрасываемые на стену блики складывались в танец ярких солнечных пятен, которые Лили старалась мысленно достать кончиком стопы. Смятое белое одеяло, которое путешествовало с Эванс везде и всегда. Оно хранило на себе огромное количество воспоминаний: пятна от огневиски с очередной попойки Поттера и Блэка, смыть которые не удалось, а рядом — дырочка от кинжала, зашитая аккуратным стежком домовушки. Кто-то умный решил по пьяни поиграть с метательными ножичками на последнем курсе, и все на постели Лили Эванс. Как всегда. Дверь скрипнула. Лили продолжала петь, отдавая музыке себя всю без остатка. Без одежды было так приятно ощущать прохладу утреннего ветра. Лили не стеснялась себя нагой, уверенная, что дома она одна — так и было до некоторого времени. — Ай ноу, ам хоум, — продолжала напевать волшебница, закрыв глаза. Двигала в такт бедрами, жмурилась так, словно поет не тот певец, а она. Также проникновенно, открыто и счастливо. Как же ей было хорошо, Мерлин.. Половица неприятно скрипнула, и Лили наконец повернула голову, чтобы увидеть Сириуса Блэка. Это было поразительно и до красных щек смущающе. Лили просто застыла, во все глаза глядя на такого же ошарашенного Блэка. Цензуре ничего не поддавалось. Не нужно было, смысла нет. Шаг, другой, третий. Блэк хватает колдокамеру, включает ее и тут же делает несколько колдофото распростертой на кровати Лилс. Та даже не успевает возмутиться — так и лежит, закинув ноги вверх и подложив руки под голову. — Поменяй позу, — глухо произносит Сириус. Та глубоко и тяжело вздыхает, но затем расслабляется и послушно меняет позу. Прикрывает грудь одной рукой, прячет лицо в складках белоснежного одеяла, складывает ноги в замысловатые уголки. — Расслабься, — произносит волшебник, когда видит, что Лили старается втянуть в себя живот. Нехотя, но молчаливо девушка соглашается. Песня звучит. Играет в их головах, в реальности, вокруг каждого из них словно ореол из нот и звуков. Они улыбаются, они счастливы. Эти люди свободны. Нет границ, ничего вокруг. Только чистый эфир акварели художника, который создал такие прекрасные тела и такую прекрасную комнату. Он создал мир. Колдография валяется на полу, отброшенная небрежно рукой Блэка. А на кровать падает полоса утреннего солнечного света, играя на изгибах тел.