Кто я без тебя?

      Криштиану моргает. Раз. Второй. Третий. Он выпрямляется на стуле и смотрит на своего гостя. Вместо мягкой усталости на его лице лишь холодное спокойствие и какая-то почти агрессивная готовность. Делая один большой глоток, Криштиану делает шаг вперёд, пытаясь унять дрожь в руках. Лионель. Здесь, в Сан-Франциско.       Ему хочется бежать, скрыться на втором этаже, спрятаться в шкафу или под кроватью. Но ноги ватные, и Криштиану не знает, куда себя деть и что ему делать. Их тягостное молчание, кажется, длится вечность. Наконец, Криштиану реагирует первым, поднимается и идёт в сторону двери. Привычным жестом, нежным и аккуратным, как прежде, он снимает с Месси его куртку. Она мокрая и кажется невероятно тяжелой. Тяжелее, чем груз на их плечах.       Криштиану вешает куртку на вешалку и кладет свою руку на плечо Лео, провожая на кухню. Он ведёт себя так, словно не было разлуки, страданий и боли. Не было месяцев бессонницы, одиночества и кромешного ада. Он действует на инстинктах, его тело выполняет привычные действия, отточенные временем. Вот он сажает Лионеля за стол, идёт к шкафам, включает свет, открывает холодильник. На одиноких полках сиротливо жмутся друг к другу помидоры, салатный лист и ещё пара ингредиентов. Криштиану достаёт их, аккуратно полощет в раковине, кромсает ножом на доске. Он делает это быстро, но словно во сне. Перец. Соль. Немного оливкового масла. Всё как любит Месси.       Еда на столе, в бокалах — вино, и они сидят напротив друг друга, поглощая не пищу, а тишину. Оба застряли между жестокостью будней и мягким сном лживого самообмана. Последний — как качели, сплетённые из паутины, укачивают, умиротворяя. А сердце щемит от того, что оно единственное смотрит и видит слепо — им нельзя друг без друга. Ни дня, ни часа, ни минуты. И что только так чертовски верно — сидеть за одним столом, делить одну крышу над головами и смотреть глаза в глаза. Всю жизнь. Самое правильное, что они могли сделать.       Месси не дрогнувшей рукой берётся за овальное дно бокала и подносит край к губам. Ему не хочется пить, но ради поддержания хрупкой иллюзии он делает глубокий глоток, как вдох. Лишь раз он позволяет себе отвлечься, когда долька шоколада исчезает во рту Криштиану, куда он провожает её и кончики длинных пальцев, которые Роналду обводит языком, подчищая сладкий след. Лионель нервно сглатывает, не вино, а слюну, в избытке скопившуюся у глотки. Точно так он пропал, впервые увидев Роналду, беззастенчиво и откровенно рассматривающего его, Лионеля, лицо и тело. Будто Месси был скульптурой, и Криштиану оценивал его параметры, выточку, слаженность пропорций. Хотелось провалиться сквозь землю, взять и самому отдаться, забыться в тепле сильных рук, а затем исчезнуть, раствориться, лопнуть, как мыльный пузырь, став частью мира и воздуха, дождя и ветра, тумана и слёз, тех, что скользнут по щекам, которых он отныне не в праве касаться.       — Я приехал… — начал он, дробя на куски тишину. — За тобой.       Правда в нескольких словах, очевидная, как жизнь и смерть, и такая же непростая. Опуская бокал на ровный порожек, Лионель промахивается мимо стола. Бокал летит вниз целую вечность, расплёскивая алую жидкость по полу, и звонко бьётся, соря осколками. Его звон как удар часов, извещающих о полуночи, когда магии приходит конец. Они вскакивают одновременно и очень быстро, на краткий миг очнувшись от забытья, бросаются к остаткам бокала, вставая на колени. Криштиану смотрит в пол, а Лионель смотрит на Криштиану. Сейчас он видит взбудораженного, замученного Роналду, живого, настоящего и такого родного, что тело сводит страшной пыткой — коснись его, пока всё не закончилось. Он протягивает руку, но скользит в пустоту, а затем вздрагивает от боли, когда ладонью падает на битые осколки.       — Ч-чёрт! — раздосадованно и зло шипит Месси, глядя как между торчащим стеклом и кожей, в тонких порезах набегает кровь. — Я сейчас.       Он поднимается на ноги и, стараясь отбросить кричащее в нём сожаление, идёт на кухню, включает кран и суёт руку под струю. Раны почти не чувствуются, пока кровь смывает холодная вода. Поддевая ногтями осколки, Лионель вытаскивает их, бросая в раковину, и костерит белый свет, на чём тот стоит, про себя, не слышно, за всё — от прошлого до настоящего.       Кровь бежит сильнее, и только обмотав кисть вафельным полотенцем, удаётся сделать порезы незаметнее. Но скоро алые пятна понемногу проявляются сквозь ткань, как снимки на полароидных фото. Месси ругается, сдирает полотенце, ожесточённо трёт им раны. Не ради чистоты, ради боли. Чтобы не жалеть себя, чтобы не разрыдаться, как ребёнок, упустивший хвост воздушного змея…       Он оборачивается и видит, как Криштиану, роясь в аптечке, достаёт перекись и бинт. Он молча требует руку и, опустив голову, Лионель седлает кухонный стол, протягивая ладонь вперёд. Месси не может не следить за тем, как неспешно и аккуратно действуют пальцы Роналду. Он совсем не боится прикосновений, а внутри Лионеля всё переворачивается, бьётся в агонии, рвётся, мечется, томится, кричит и стонет… Язык за зубами не держится, ему нужно хоть как-то выразить свои чувства, и он говорит, говорит, говорит…       — Со второго мая я официально не в «Барселоне». Разорвал контракт, объявил о своей ориентации. Весь мир на ушах стоял. Я, мол, жертва спортивного террора, и давно пора всем принять, что геи были, есть и будут. Короче, этот мир превратил мою ошибку в общественное страдание, никого в общем-то не волновали детали.       Он говорил неспешно и монотонно, не сбиваясь, словно читал. Лишь изредка бросал взгляды на Криштиану, но тот, казалось, был слишком занят осмотром руки.       — Уехал на побережье, торчал у пролива целую вечность. Встречал день, провожал день. Курить снова начал и чуть не спился. Думал о тебе всё время… — Лионель замер, реакции не последовало, и он продолжил: — Бодрствую — думаю, сплю — думаю. Будто в ловушку себя загнал, а выхода нет. Представлял, куда ты отправился после, чем стал заниматься, с кем говоришь, что пьёшь, как выживаешь по ночам, когда собственная подушка душит… И вспоминаешь ли обо мне. Потому что я до усрачки боялся, что раз моё отсутствие ничего не меняет в твоей жизни, то моё присутствие в ней уже не имеет смысла. Неймар показал мне фотографии, рассказал, где ты. И я испугался, что ты забыл, всё забыл. Вычеркнул, перешагнул, что ты смог это сделать, а я так и остался стоять и смотреть на руины. Что теперь ты счастлив, потому что свободен от меня, а я в плену у мыслей, где только ты и есть. Что ты больше не зависим, а я превратился в жалкого наркомана.       Месси замолчал. Пристыженно уставясь в пол, он ждал ответа, но услышал лишь тихий вздох. Тогда, набрав побольше воздуха в лёгкие, он решил договорить до конца.       — Но я отпустил это. Страх, что ты сильнее и упрямее меня, что выдержки и смелости в тебе больше. Ты и прежде во многом был лучше и человечнее. Ты не пользовался мной, ты ждал, ты терпел и смотрел на то, как я мнусь в стороне, нерешительный, ничтожный, и всё равно оставался рядом. Я всё это понял, и непомерную цену, которую ты платил, и страх одиночества перед любовью. Я это сам пережил.       Пальцы сжали ладонь сильнее. Роналду молчал, но Лионель знал, что он слышит. Каждое слово проникает под оболочку восковой маски. Сбросить бы её. Преградой она была или защитой, но забрала возможность у Месси видеть перед собой прежнего Криштиану.       — Я не могу это прекратить, Криш. Посмотри на меня… , — взмолился он. — Посмотри же!       Он силился заглянуть тому в глаза, но Роналду глядел прямо, уставившись на раненую ладонь и не шевелился, словно окоченел внутри своего мира.       — Я приполз к тебе, — тон Лионеля стал резче и злей, — Я готов умолять тебя и извиняться, я готов признаться во всех своих грехах, покаяться, сделать что угодно. Но всё это будет напрасно, если ты не любишь меня. Скажи, — голос предательски дрогнул. — Ты меня любишь?