Неопубликованное

      Чонгук улыбается.       Улыбается своей красивой и наглой улыбкой бывалого вора и бьет со всей силы обрюзгшего стража в лицо.       Улыбается и кричит:       — Бежим!       Очевидно богатый и ненормальный парень, которого Чонгук по доброте душевной спас от цепких лап противных продацов, хватается за предложенную ему руку и несется со всех ног следом. На его лице совем нет улыбки: в отличие от привычного Чонгука, он кажется по-настоящему напуганным происходящим, поэтому Чонгук просто не может не…       — Абу!       …выпендриться.       Когда ему на плечо откуда-то сверху падает обезьяна (в фиолетовой безрукавке и феске!), которая потом еще и бросает в преследующих их стражников тухлый помидор, Чонгук разворачивается к пареньку во время бега и задорно подмигивает.       — Не бойся, конфетка.       И, если честно, это худшая фраза, которую только произносил его рот.       — Что, прости? — на выдохе переспрашивает парень, но Чонгуку везет, что они забегают в глухой тупик, и это типа достаточно уважительная причина, чтобы проигнорировать кого-то. Ну, серьезно, не отвечать же Чонгуку за свой идиотский флирт?       — А вот и выход! — с тупой улыбкой информирует парня Чонгук, показывая на край крыши. — Надеюсь, ты не боишься высоты?       — Надеюсь, ты не боишься высоты? — передразнивает себя Чонгук, когда на Аграбу опускается ночь, и им с Абу приходится довольствоваться светом крохотной лампы, стащенной прошлой зимой. — Он, наверное, подумал, что я идиот, да? Вор и идиот. Но это ведь правда не я взял его браслет, Абу! Веришь мне? Может, стащил кто-то, пока мы пробегали у Большого рынка? Там часто ошиваются ребята Намджуна, так ведь?       Обезьянка согласно кивает и запрыгивает Чонгуку на ногу. И улыбается. Довольно так улыбается. Так, как обычно Абу улыбается, когда стащит что-нибудь особенно дорогое.       —Нееееет, — тянет Чонгук и хлопает себя ладонью по лицу, — зачем ты сделал это? Где он?       Абу дуется на тон, но все же бежит к своему тайнику, о котором Чонгук как будто бы и не в курсе. Он чем-то гремит, прежде чем все-таки достает на свет тонкий золотой браслет, из-за пропажи которого тот красивый парень так разочаровано и зло смотрел на Чонгука в конце.       — Ну вот зачем ты? — хнычет Чонгук, перебирая украшение между пальцами. — Не то чтобы мне могло светить что-то с парнем из Дворца, но я не хочу, чтобы он меня ненавидел.       «А ведь он скорее всего уже» — думает Чонгук, вспоминая, как отважно парень защищал этот браслет от жадных продавцов, повторяя, что это мамино и что он не может расстаться с ним.       — Отстой, — хнычет Чонгук и заваливается на спину. Перед глазами — потолок, в груди — совестливая бездна, а где-то сбоку Абу обиженно пищит. — Нет, ты не молодец, Абу, я не буду хвалить тебя. Ай!       Обезьяна кусает его за ногу и тычет лапой в окно.       — Что? Уйти от меня хочешь? Да хватит кусаться! Что? Я не пони… Оу.       Дворец даже ночью впечатляюще красив. Чонгук не часто замечает такие вещи, слишком голодный большую часть времени, чтобы думать о высоком, но пробираясь по украшенным коридорам в поисках своего утреннего знакомого, он оказывается очарован. Чонгук все еще бдителен, но и все еще не может не восхищаться тем, как много сил ушло, на строительство таких масштабов. Чонгук даже думает, что будь его воля, он бы стал одним из строителей, чтобы воплощать такое в жизнь, вот только это не в его власти.       В итоге, он тормозит пару раз на пролетах, но Абу вовремя дергает его за ухо, и охранники оказываются удачно пройдены, а миссия завершена: Чонгук слышит знакомый голос.       — Я в порядке, Чимин.       На Абу приходится цыкнуть, когда он порывается завопить (ну вот же, хозяин, нашли твоего красавца, возвращай побрякушку и сваливаем) и пробраться глубже в комнату. Богатую, роскошную и просто неприлично дорогую комнату с настоящим (живым, боги!) тигром по центру.       — Ты уверен? Я же знаю, что этот браслет много значит для тебя.       Незнакомый голос задевает Чонгука за живое, но то, что отвечает этому голосу другой, уже отчего-то близкий и приятный, Чонгука добивает совсем. Вот прям окончательно. До отказавшего здравого смысла (если он у него вообще был).       — Очень много, но, видимо, ему до этого дела нет. Надеюсь, он счастлив.       — А вот и не счастлив!       И, наверное, если бы Абу мог говорить, он бы назвал Чонгука тем словом, которым его так любили называть ушлые торговцы лучших точек (с точки зрения воров, не покупателей).       Ох, Чонгук.       — Как ты попал сюда?       — Тэхен, отойди.       — Рррррр!       Подумаешь, у Чонгука есть маленькая фобия и склонность грохаться в обморок при виде миленьких полосатых котиков массой триста кг.       — Эй, не так все было! Не слушай его, Джинни, — фыркает Чонгук, расправляя складки на своих султанских штанах. Султанских — потому что подарил Султан, смирившийся, что этот воришка прочно обосновался в сердце его сына. — Я очень брутально извинился за Абу, отдал браслет и спрыгнул с крыши.       Джин — который настоящий джинн по имени Джин — скептически так (читай: гаденько) улыбается:       — Ну если ты так говоришь, Чонгук-а.       Тэхен смеется, стоит Чонгуку надуться и показательно отвернуться от своего жениха и джинна, который вообще-то должен быть на его стороне, что за дела?       — Не дуйся, Гуки, Раджа любит тебя.       — Как гипотетический стейк? — ворчит Чонгук, вновь поворачиваясь к своей большой и светлой. Почему-то, сколько бы не проходило времени, каждый взгляд на Тэхена делает с животом и грудью Чонгука странные вещи.       — Чем плохи стейки? — хихикает принц, смачно целуя Чонгука в щеку. — Так бы и съел тебя, конфетка.       Абу — и ты, Брут! — смеется своим обезьяним смехом вместе со всеми и запрыгивает Джину на плечо, показывая, что сегодня он точно не на стороне хозяина. И это, считает Чонгук, просто возмутительно.       Но что поделать? Судьба у его воровского высочества такая — любить тех, кто над ним стебется.