the asshole next door

Когда они заваливаются в квартиру, Рид готов признать: всё происходит слишком неожиданно. О’Брайен что-то там вещал про то, что утром не пожалеет — и Рид не может сказать о себе того же. Но, когда они беспорядочно целуются, сталкиваясь зубами и подбородками, он говорит себе: насрать. Просто не думай об этом. Будь как эта телка, Скарлетт О’Хара, и просто забей. Пакет с бутылками отлетает на пол то ли со звоном, то ли со стеклянным хрустом, но Рид слишком занят чужим ртом, чтобы беспокоиться. В их поцелуях нет ничего романтичного: О’Брайен стискивает его шею сзади, выгибая так, как ему удобно, с его-то ростом — и Рид вырывается, одновременно пытаясь скинуть куртку. О’Брайену вообще не сдалось, чтобы он что-то там скидывал; дай ему волю, он отымеет его прям здесь, просто спустив штаны. Рид встряхивает его за складки рубашки на груди, натягивая ткань до упора: — Кровать, блять, — почти приказывает он, — у меня, вообще-то, есть кровать. — Вот это да, — спокойно сообщает О’Брайен, несмотря на сбившееся дыхание. Рид поднимает руку — но вместо того, чтобы ему врезать, он запускает её в идеальную прическу и стискивает пальцы, оттягивая волосы; так, чтобы вздернуть чужой подбородок. Этот урод даже в лице не меняется. Рид осклабляется: — Будь хорошим мальчиком. Хуй там О’Брайен его послушал. В дверной косяк собственной спальни Рид влетает спиной, но не успевает переставить ноги и войти как положено: они врезаются друг в друга губами, и он больше занят тем, чтобы протолкнуть свой язык ему в рот, чем беспокоиться за синяки. О’Брайен прижимает его к двери, притирается к нему бедрами, оглаживает живот, сжимает бока — сильно, почти больно — и хмыкает что-то вроде “а я думал, вы волосатый”. Риду срать, что он там думал; Рид дергает его за шею на себя и подается бедрами вперёд, толкаясь своим стояком в чужой. О’Брайен налегает, удерживая его у двери, не даёт ему даже дернуться, Рид готов рычать. Ублюдок выше, шире, сильнее, он стискивает его так сильно, что выбивает всё дыхание. Рид чувствует, что проигрывает. Стоит уже просто каменно. — Небритым злым копам… — обдает его горячим дыханием О’Брайен, и напирает бедрами, стискивая их члены между телами. Рид судорожно выдыхает: всё, что ему хочется — это избавиться от штанов. Судя по нахальной улыбочке, О’Брайен это чувствует. — …надо научиться терпению. — Пошёл нахуй, — сипит он в ответ, и О’Брайен коротко двигается вверх-вниз. Рида перетряхивает. Эта сука улыбается сверху вниз, поднимает подбородок, когда Рид тянется, чтобы его поцеловать, и двигается снова. Сука. — Прекрати, — шипит Рид, но О’Брайен только повторяет движение, жестко и сильно. Тесно прижатый к нему, с перекрученной рубашкой с несколькими выскользнувшими пуговицами, со встрепанными волосами, с заалевшими от зубов и щетины губами — О’Брайен всё равно безупречно держит себя в руках. Рид готов кончить в штаны, как пятнадцатилетний, каждый раз, когда тот двигается, упираясь своим членом ему в бедро. Рид в принципе уже готов кончить, не доходя до секса. Непривычное, давно забытое ощущение. Потрясающее как пиздец. — Как долго у вас никого не было? — слова О’Брайена оседают горячим воздухом. Кажется, он специально подбирает тон поэротичнее, но Рид не собирается на это поддаваться, даже когда О’Брайен не даёт ему и дёрнуться: — Это… Не… Твоё собачье… Дело. О’Брайен пару секунд раздумывает, будто они посреди сраного пикника, а потом кивает: — Да, тоже верно. Просто поинтересовался. И, наконец, даёт себе труд наклониться. Он вжимается в его рот точно так же, как прижимает его к косяку: тесно, грубо, захватывая контроль. Рид пытается толкнуться в чужой рот, но О’Брайен прикусывает его, вторгается, с напором скользит внутрь и обратно, трахает его рот языком. Риду уже самому не до кровати, но внезапно О’Брайен отстраняется и, даже дыхания не переведя, спрашивает: — Презервативы есть? — Второй ящик стола, — Рид, тяжело дыша, кивает подбородком внутрь комнаты. Пока О’Брайен шарится по ящику, он стягивает майку и начинает расстегивать ремень, как раз тогда, когда тот оборачивается. О’Брайен ловит его в фокус, и Рид неожиданно чувствует себя кроликом, попавшимся змее. Он замирает. — Вы продолжайте, — спокойным, почти светским тоном говорит О’Брайен, но Рид не обращает внимания на то, что он слышит. Важно то, что он видит: тёмный, тяжелый взгляд, внутри которого прячется что-то дикое и голодное. — Не торопитесь. Ладно, сукин сын. Ладно. И Рид, не отводя взгляда, продолжает расстегивать ремень. Он знает, что О’Брайену нравится то, что тот видит: жилистого, тренированного мужчину; тягучие линии вен на руках, тугие косые мышцы живота; полосу тёмных волос, убегающую под резинку боксеров. О’Брайен видит то, как медленно двигаются ладони Рида, и то, как он наклоняет голову, неспешно разминая шею. О’Брайен видит небритого злого копа, у которого во взгляде так и читается... — Так и будешь там стоять? Голос О’Брайена становится ощутимо ниже, когда он повелительно говорит: — Снимайте дальше. — За бесплатным стриптизом тебе не сюда, — разбивает его хрустальные мечты Рид. Расстегивает молнию, стягивает джинсы, без малейшего налета эротизма спинывает их на пол и переступает через них ногами. — Ты, кажется, обещал меня отодрать. Хвастался? Он не добавляет в голос никаких полутонов — оставьте это парням в малобюджетном порно — и произносит скорее с интонацией “ну и чё и где”, чем с сексуальным придыханием. Но О’Брайен всё равно смотрит на него так, будто Рид это простонал, а не сказал. Он сокращает расстояние между ними в два больших шага — если честно, Рид на секунду думает, что сейчас схватит его за яйца, буквально — и останавливается прямо вплотную, вертя между пальцев оторванный из ленты квадратик презерватива. Рид косится назад: — Швырнешь меня на кровать? — А вы хотите? — интересуется О’Брайен. — Я бы предпоче... О’Брайен швыряет его на кровать. Рид запинается ногами о край, ударяется спиной об матрас, тормозя локтями. Рывок выбивает из него воздух, но он даже дыхания перевести не успевает, потому что О’Брайен тут же оказывается сверху. Рид думает: ну, сейчас будет. Он уже чувствует, как О’Брайен подталкивает под него колени, оказываясь между ног, выдыхает резко, когда тот кладёт ладонь ему на внутреннюю сторону бедра, прямо под кромку трусов. Рид бесстыдно толкается, чтобы потереться пахом об колено, и чувствует взгляд О’Брайена, прежде чем тот переводит его выше, к спинке кровати, и... Так и замирает. Да что, блять, ещё такое-то. — У вас… Рид откидывает голову на край подушки, чтобы вверх тормашками узнать, что там “у нас”. И говорит: — А, вот где они. А я-то думал... Ладно, — он возвращает взгляд на место. — Почему ты всё ещё в одежде? Но О’Брайен не хочет перед ним отчитываться (ну и хрен бы с ним), и шмотки стягивать не хочет тоже (а вот это уже не хрен): О’Брайен поднимается с прогибающегося матраса и шлепает босыми ступнями, обходя кровать. — Что? — неверящим голосом спрашивает Рид. — Серьёзно, парень? Мы не будем трахаться при кошках? Лощеные морды двух самых старших котов тоже не понимают прикола, желтыми зенками моргая на кожаного придурка со своих любимых мест вокруг будильника и лампы. О’Брайен сгоняет с изголовной тумбы обоих — остальных нигде не видно, но Рид не уверен, что они просто не дрыхнут под кроватью. Естественно, об этом он О’Брайену не говорит: мало ли, вдруг этот скромник решит выгнать всех свидетелей и ещё час доставать юркого малого шваброй. Если бы Рид был таким нежным и не мог заниматься непотребствами перед своими кошками — он бы уже лет десять сидел без секса. Мыском ноги О’Брайен подталкивает котов с порога и прикрывает за ними дверь в спальню. Рид, успевший приподняться на локтях и согнуть одну ногу в колене, агрессивно закатывает глаза. — У меня аж опустилось всё, — ворчит он, — из-за твоей пуританской щепетильности. О’Брайен смотрит на него от двери — Рид демонстративно кладёт согнутую ногу на бок, раскрываясь и позволяя рассмотреть, что он нагло врёт. — Я, вообще-то, католик, — комментирует тот, и двигается к кровати. Рид втаскивает его на себя прямо за воротник. На рубашку ему уже насрать, но, когда О’Брайен нависает над ним, стоя на коленях и упираясь рукой с зажатым презервативом в спинку кровати, а другой обхватывает член прямо сквозь трусы, Рид подаётся бедрами в ладонь и думает: да сними ты уже штаны. Встрепанный, разгоряченный О’Брайен с рукой на его члене смотрится куда лучше, чем отглаженный и прилизанный на фоне хромированного лифта. Рид толкается ещё раз. Он не привык стесняться, ломаться и строить из себя неприступную брутальность — в сексе Рид привык получать удовольствие. И судя по большому пальцу О’Брайена, поглаживающему уже влажную головку, и по его же стояку, который Рид чувствует сквозь ткань брюк — О’Брайену нравится, что Рид получает удовольствие. Тут они сойдутся. — Снимай штаны, — говорит он, глядя ему в глаза. О’Брайен неожиданно широко ухмыляется. Он выпрямляется, отпускает спинку кровати, и опускает эту руку ему на грудь. Не для поглаживаний — Рид чувствует, как проходящая снизу вверх по животу рука давит, а не гладит. Прижимает к матрасу. Дёрнуться ему не даёт. Упаковка презерватива между пальцев неприятно режется. — Сейчас всего лишь... — взгляд О’Брайена стреляет куда-то наверх. На электронные часы, понимает Рид. — ...десять пятнадцать. У нас ещё куча времени. Или вы куда-то торопитесь? Рид фыркает: — Короче, ты любишь долгие прелюдии. С этим разобрались. Рука исчезает с груди, и ему инстинктивно хочется выгнуться, чтобы продлить давящую тяжесть. Ему нравится то, как О’Брайен доминирует; и у него нет проблем, чтобы признать это. — Вы такой самодовольный, — говорит О’Брайен, тянясь освободившейся рукой к своему ремню. Вторая рука просто держит член Рида, крепко, уверенно, как блядскую дверную ручку. Рид пытается положить свою ладонь сверху и начать ею двигать, но хватка у О’Брайена железная. — Такой нахальный, даже когда уже течете смазкой, — пряжка звенит, когда он её расстегивает. Рид задерживает дыхание. Вторая рука стягивает его трусы, и О’Брайен опускает взгляд, рассматривая его, положив пальцы на основание. Этот взгляд — он всё ещё ощущается как ладонь, такой же физически ощутимый, тяжелый. Член призывно дергается только от этого. — Я же сказал, — продолжает О’Брайен, — вы меня раздражаете. О, да, я вижу, хочется сказать Риду. Ты ж меня взглядом разве что только не вылизываешь, вот как я тебя раздражаю. Но пальцы скользят, снова обхватывая ствол, и ничего он не говорит. — Так что я не собираюсь просто дать вам то, чего вы хотите. — Ох, да блять, — выдыхает Рид сквозь стиснутые зубы. — Вот давай без этого. О’Брайен только хмыкает. Вжикает молния, он приспускает рукой трусы — ровно настолько, чтобы оголить выбритый лобок и длинный, ладный член. У Рида толще, с выпирающими венами и слегка изогнутый; покачивающийся перед глазами член О’Брайена идеальной длины и формы. Рид сглатывает. — У тебя тут арт-перфоманс или чт.. Ладонь сильно сжимается на члене, палец надавливает на головку так, что Рида подкидывает. Он упирается пятками в матрас, и ладонь сжимается ещё сильнее — так, что он инстинктивно приподнимает задницу, выгибаясь. Сукин сын, думает Рид. Ещё, думает Рид. О’Брайен смотрит на него с непрошибаемым хладнокровием. Зубами отрывает верхушку упаковки презерватива, зажимает фольгу и вытаскивает темно-зеленый резиновый кружок. Но в голосе у него насмешка, когда он говорит: — Будьте хорошим мальчиком. *** Рид думает, что всё будет быстро и жёстко — так, как он любит. Куда там. О’Брайен ебет его медленно, каждый раз насаживая до конца и выходя чуть ли не полностью, выдерживая идеально ровный темп, как какая-то блядская секс-машина. Рид лежит под ним, задыхаясь, скользя ногами по покрывалу и не находя упора. Он пытается задать собственную скорость, пытается насаживаться, но О’Брайен попросту сминает его, в тисках удерживая на месте. Держит за бедра, вбиваясь медленно и методично. Они даже не целуются: О’Брайен только смотрит, и от этого взгляда Риду совсем невыносимо. Он себя не стеснялся, и не ловил смущенные приходы, когда его разглядывали, но этот взгляд на этой морде заставляет его хотеть отвернуться. Естественно, он этого не делает. Он шумно дышит, сжимает руки на коленях под своей задницей, оставляя следы, и смотрит в ответ — прямо мудаку в глаза. Кончить от такого темпа он не может, но при каждой смене угла его накрывает до поджимающихся пальцев ног — мучительно близко. Он невнятно ругается, мечется головой из стороны в сторону, и О’Брайен пару раз спрашивает “вы чего-то хотите, мистер Рид?” спокойным, безмятежным голосом, пока его член в презервативе туго скользит внутри. Да, Рид хочет. И О’Брайен, этот сукин сын, прекрасно знает, чего он хочет. В какой-то момент он спрашивает, эдак мимоходом, будто они, твою мать, на прогулке в Сейнт-Джеймс Парке, а не стонете ли вы, мистер Рид, во время секса, и Рид посылает его нахуй — за что тут же получает вскинутую на локоть ногу. О’Брайен подхватывает её под колено, разводя его так широко, что у Рида тянет связки, и останавливается. Сидит над ним на коленях, всё ещё в рубашке, влажный, вспотевший, в спущенных до колен брюках — с видом королевы Англии на дипломатическом, блять, приёме. Два часа назад они стояли на балконе, обсуждая, какой же О’Брайен лицемер, и вот, посмотрите, где они теперь. “Как это вообще произошло”, ошалело думается Риду, прямо перед тем, как ему приходится сдерживать короткий неудовлетворенный стон, когда О’Брайен рывком выходит из него. И спрашивает: — Вы хотите кончить? — Я грохну тебя, если не кончу, — обещает ему Рид, стискивая зубы. Разогретыми мышцами он ощущает, как головка во влажном презервативе трётся о чувствительные края. Он пытается дернуться, но крупная ладонь тут же сжимает его бедро. Рид бросает взгляд вниз: большой палец по-хозяйски лежит на бедренной косточке, член трется прямо под задницей, а сам он лежит, раскинув ноги, обнаженный, разгоряченный, раскрытый. С возвышающимся над ним О’Брайеном. Кровь стучит в ушах, заглушая другие звуки. — Я спрашиваю, — повторяет О’Брайен, и от этих стальных интонаций Рид снова ощущает себя пьяным до головокружения. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Вы хотите кончить? — Ты всегда такая доминатрикс или, ох, блять! Рид сжимает губы, глотая стон, ругательства, оставляя за зубами всё, что О’Брайен пытается из него выдавить, засовывая сразу три пальца в его задницу. После члена это было бы приятно, но мало, но умник резко сгибает их, а потом разводит ножницами. Спину выгибает, и поясница уже ноет, но за резкой волной удовольствия боль ощущается далекой и притупленной. Рид жмурит глаза до черных точек под веками. — Или кто, я не расслышал. Пружина внутри сжимается всё туже и туже, и Рид снова посылает придурка нахуй — мысленно, потому что не может открыть рот без боязни, что не застонет ему на радость. Он ещё в коридоре чувствовал, что у О’Брайена замашки на контроль, но вот это… Вот это нахуй… — Вы не собираетесь мне отвечать? — пальцы скользят глубоко, до упора, пока большой палец не ложится Риду на мошонку. Вот это нахуй его заводит. Заставляет мышцы живота поджиматься, заставляет Рида одновременно и впадать в медленную ярость, и хотеть сказать “окей, я хочу, блять, кончить, всади мне по самые яйца и доведи до оргазма, будь так добр”. Только: он сейчас вряд ли сможет сказать что-то настолько длинное и осмысленное, не сорвавшись. Только: О’Брайену не нужны его уступки. О’Брайену, и Рид жопой — буквально — это чувствует, нужно, чтобы он просил. Чтобы он сдался, стонал “пожалуйста”, господи, этот парень или порно пересмотрел, или, мать твою, вот так, да, вот здесь, сделай так ещё раз… — Мистер Рид? Пальцы останавливаются. Замирают, согнутые, и Рид мелко подрагивает бедрами, цепляясь за удовольствие, будто стоя на канате над пропастью. В голове гулко и пусто. — Мистер Рид, — прохладным тоном говорит О’Брайен, и этот голос облизывает каждый нерв. Боже, мистер Рид скоро достанет табельное и пристрелит его — вот как только кончит, так и… — Мне кажется, я спросил вас кое о чем. — Когда кажется… — на сплошном упрямстве выцеживает Рид. О’Брайен едва ощутимо шевелит пальцами. Вместо “креститься” у Рида вырывается задушенный полувздох. — Вы хотите кончить? — стерильно спокойным голосом повторяет О’Брайен, словно проигрывает запись. Рид понимает: он от него не отьебётся. Не двинется, пока не получит своего, и сопротивляться тут бесполезно: он сам отдал ему все рычаги давления, сам позволил развести себе ноги, сам попал в эту ловушку — знал, на что шёл, и всё равно… Пальцы резко разгибаются и сгибаются обратно, выбивая окончание мысли. И тогда он сдаётся: — Да, — хрипит. — Да, хочу. Доволен? О’Брайен не двигается. Только смотрит. — Я хочу, — повторяет Рид, глядя ему в глаза, чувствуя, что его ведёт, сносит, пьяно и безвозвратно. Внутри всё ходит ходуном. Всё дрожит, хуебесится, и язык во рту будто немеет. Рид без разбора несёт: — Я хочу, чтобы ты меня отымел, О’Брайен. Хочу, блять, чтобы ты дал мне кончить. Вместо того, чтобы ухмыльнуться или выдать что-то выбешивающе поощрительное, что-то, от чего Рида встряхнет и обожжет злостью, О’Брайен внезапно громко выдыхает, и на этом выдохе хрипит неожиданной покорностью: — Хорошо. И Рида всё равно сжигает. Его сжигает, как только О’Брайен вставляет, на этот раз, да — быстро и жестко, и как только Рид ощущает его внутри себя, кто-то внутри него бросает спичку в бензин. Его нога всё ещё чуть ли не на плече у О’Брайена, и тот налегает на неё грудью, прижимаясь щекой к заброшенному колену. Он двигает бедрами, резко, с отдачей, вбивая Рида в матрас, и — смотрит. Глаза у него серые, и это последняя внятная мысль, прежде чем Рид проваливается в пожар. Член болезненно сводит, и Рид сам разводит бедра шире, сам подбивается задницей под влажные толчки. И, несмотря на пот, заливающий глаза, он смотрит на О’Брайена в ответ. Лицо у того стеклянно-собранное. Рид любит целоваться во время секса — именно поэтому ему сейчас нестерпимо хочется, чтобы тот наклонился, чтобы они бы сплелись языками, мокро и горячо. Чтобы вместе с толчками члена Рид чувствовал толчки языка у себя во рту, чтобы мог вцепиться руками в плечи, вжимая в себя со всей силы. Рид хочет, Рид почти физически чувствует чужой язык, Риду это блять нужно. Но О’Брайен, сука, О’Брайен не наклоняется. Вместо этого он часто и мелко задыхается, просто глядя на него. От этого взгляда, от открывшегося снизу вида, Рид вцепляется ногтями в его ноги, чтобы чувствовать хоть какую-то опору. Грудь у О’Брайена под рубашкой ходит ходуном, волосы на висках прилипли к коже, которая блестит в слабых отсветах из окна, и зрачки — зрачки такие широкие, будто он обдолбан. Блять. Всё это на стянутом в хладнокровие лице ошпаривает Рида таким контрастом, что он забывает обо всём остальном и коротко, утробно стонет, не удержав дрожь внутри. О’Брайен закрывает глаза; толкается в него так мощно, что Рид проскальзывает по простыне. Чувствует, как сжимается бицепс под его коленом, как дергается О’Брайен внутри него, слышит рваный выдох, видит зажмуренные глаза. И вот тогда — тогда Рида накрывает. Пружина стремительно раскручивается. В голове накатывает звон, а внутри всё сжимается, туго обхватывая член ещё двигающегося О’Брайена. Рид, кажется, снова стонет. Сквозь прошибающие волны удовольствия он чувствует сокращающуюся судорогу, от которой вздрагивает всем телом. Он откидывает голову, дышит через рот, пытается расслабить мышцы спины, но не может — его будто свело в напряженную дугу. Отпускает его медленно; тягучей темной пеленой, в которую он то проваливается, то выныривает обратно. Боже. Давно его так не крыло. В послеоргазменном мареве, пока кровь в висках всё ещё не успокоилась, он внезапно понимает, насколько же пьян: кажется, если он сейчас поднимется, то даже двух шагов пройти по прямой не сможет. О’Брайен молча выскальзывает из него, и Рид, сквозь тяжелую завесь эйфории, с облегчением чувствует, как он отпускает его ногу. Ноют мышцы, связки, ноет всё. Мысли кажутся неповоротливыми и тяжелыми; Рид тупым и бессмысленным взглядом наблюдает, как О’Брайен словно в замедленной съёмке стаскивает презерватив и, покачиваясь, отсаживается на край кровати. Видно, что оргазм тоже шибанул его по голове: выражение лица слегка растекшееся, расфокусированное. Он медленно спускает ноги на пол, и теперь Рид видит его в профиль. Хочется пиздануть что-нибудь задорно-вульгарное, но язык попросту отказывается ворочаться. Рид только и может, что подтянуть под голову подушку и слегка перевернуться на бок, продолжая смотреть на то, как О’Брайен восстанавливает дыхание. Молчат оба. Сперма выстрелила на живот, и теперь мажет простынь, но руки просто тяжеленные, салфетки слишком далеко, он и не вспомнит где. Голова пустая и весит тонну; Рид даже ругаться не в состоянии, не то чтобы двигаться. Чужое лицо в сумраке кажется знакомым и незнакомым одновременно. И Рид понимает почему — слава господу, что эта мысль приходит уже после, а не во время секса. Под грудной клеткой ворочается удовлетворение, ужас и тонкая примесь горького восторга; Рид прикрывает глаза. Сейчас он не хочет об этом думать. Когда он их снова открывает, О’Брайен уже застегивает ремень. Он всё ещё выглядит именно так, как и должен: так, будто только что кого-то выебал. Из всех гостей в квартире Хэнка не поймёт, чем О’Брайен занимался, разве что Сумо. — Серьёзно собираешься вернуться? — сглатывая сухость, всё-таки выдаёт Рид. В горло будто песка насыпали. Ну и хуёво же ему будет завтра. О’Брайен, сосредоточенно приводя в порядок пуговицы, только качает головой. Рид уже было думает, что он из тех парней, из которых и слова после секса не вытащишь, как он всё-таки открывает рот: — Пойду в квартиру. К Коннору. — И добавляет слегка рассеянно: — Он всё равно скорее всего ещё у Хэнка. Рид молча кивает. Да. Скорее всего так и есть. Коннор от Хэнка в свою квартиру уходит разве что ночевать. Сыночка-корзиночка… Рид даже в мысль раздражение не может вложить: внутри головы всё разблюренно блаженным изнеможением, и ни на какую сильную эмоцию его сейчас попросту не хватит. О’Брайен встаёт. Остаться Рид ему, конечно, не предлагает: спонтанный пьяный секс с родственником соседа не предполагает… Ничего он не предполагает. Просто секс ради секса. И это зашибись — Риду нравится, что О’Брайен не пристраивается рядом, не спрашивает есть ли на кухне кофе и не начинает сюсюкать с его котами. О’Брайен вообще ведёт так, будто его наконец отпустило — от прихода, от опьянения или от какого-то наваждения. Неловкость набухает в комнате, ощутимая и душная в спертом воздухе. Не пожалеет на утро, сонно хмыкает Рид про себя, как же. Но ему не обидно. Ему, на самом деле, хорошо. — Дверь просто захлопни, — говорит он ему в спину. О’Брайен оглядывается через плечо, и вот так, в треть лица, Рид опять видит Коннора. Тот кивает. Рид снова закрывает глаза. Слышит шлепки по полу — понимает, что О’Брайен, кажется, с самого начала был без носков, но кто вообще носит ботинки на босу ногу, как так — и открывающуюся дверь в коридор, улавливает урчание — коты думают, что их сейчас будут кормить, нет, пацаны, расслабьтесь. Потом О’Брайен возвращается, что-то шелестит, и Рид даже с закрытыми глазами видит, как тот поднимает с пола забытый пиджак. Снова шаги. Уходит. Звуки становятся приглушенными, и через некоторое время Рид слышит только как негромко щелкает замок на входной двери — и квартиру накрывает тишина, прерываемая тихим кошачьим тарахтением. Рид медленно вытягивает руку, так, чтобы она свесилась с кровати, и тут же чувствует ткнувшуюся в неё морду. — Ну что, — бормочет, — выгнал вас этот хрен моржовый… Что ж вы не нассали ему в ботинки… Судя по длинным ушам, это Руз, и Рид прихватывает его за холку, перебирая пальцами. Урчание становится громче: кошачья морда ластится под ладонь, урчит, как старое авто, и явно ждёт, что хозяин внемлет намеку и пошлепает на кухню. Хозяин вместо этого откатывается на спину и через силу разлепляет глаза. И как только он выныривает из этой блаженной темноты, на него наваливается осознание сразу нескольких вещей, будто пьяное безрассудство решило отступить именно в этот момент, оголив беспощадные факты. Во-первых: в сексе его ещё ни разу не называли “мистером”. Во-вторых: О’Брайен умеет обращаться с членом, и только что у Рида был самый хороший секс за последние года полтора. В-третьих: что он только что вообще натворил. Эта подлая, мучительная мысль наконец выныривает на поверхность, хватает его за горло и заставляет посмотреть себе в глаза. Ты знал, на что шёл, шепчет она, и всё равно это сделал. Что это было, Гэвин? Что ты теперь собираешься делать? Рид пялится в темный потолок, по которому изредка бегут отсветы фар от проезжающих под домом машин, и не может ничего себе ответить. Лица Коннора и О’Брайена сливаются у него перед глазами. Что это было, ты спрашиваешь, говорит он сам себе. Я понятия, блять, не имею. Сублимация? Замещение? Фантазия? Лицо О’Брайена, когда тот трахал его, или когда тот кончал — Рид не может честно сказать сам себе, видел он в этот момент в нём Коннора или нет. Но зато он может честно себе сказать: он хотел видеть. Точно так же, как хотел, когда смотрел на него через всю хэнковскую гостиную, или когда зло смеялся над ним на кухне участка, или когда косил на него взгляд в салоне машины, или когда дрочил, стоя под льющейся водой в душе. Точно так же, как хотел его эти два года, мать твою. Этого блядского Коннора, с его механическими интонациями, слащавым личиком и аутичными замашками. Злился сам на себя, и всё равно хотел — до поджимающихся яиц. Но одно дело — вариться в своем желании, мастурбировать на случайные воспоминания и сцены, которые никогда не случатся, закрыться за семью замками и играться со своим воображением, больно впиваясь зубами в ладонь на волне оргазма. Другое дело… Другое дело — переспать с его братом, похожим на него, как две капли воды. Так что это было, Гэвин Рид? — Блядский случай, — бормочет Рид, прикрывая глаза предплечьем. Вот что это было. Если бы он знал, что вечер этим закончится, то по трезвому размышлению, взвесив все за и против, предпочел бы остаться в участке и разбирать всю ночь чужие рапорты. “Врёшь”, — шепчет собственный внутренний голос. “Снова врёшь”. Рид тихо стонет. В том, чтобы слать нахуй самого себя, нет никакого конструктива, но он всё равно это делает. Убаюканного осознанием своих неправильных решений, его отрубает где-то на час или два. Просыпается он разбитым, а когда промаргивается и открывает глаза, в темной комнате жарко и все ещё пахнет потом и сексом. Он тянется с кровати к валяющимся джинсам и кое-как достаёт телефон, чтобы откинуться обратно на подушки и, щурясь на экран, посмотреть время. Вместе с цифрами — полпервого ночи — мобильник плюётся в него злорадным уведомлением: ВЕСЫ. 1 августа. Четверг. Вас уже ничего не спасёт.