Союз роз и лилий

      Габриэль смог лечь в госпиталь только через два дня. Натали Санкёр была крайне удивлена тем, что он решил ни с того ни с сего оставить все дела на свою помощницу и исчезнуть на пару недель. Но когда узнала, что начальник собирается наконец избавиться от ханахаки, ободряюще улыбнулась ему и пообещала следить за порядком в модном доме. Поэтому Агрест с чистой совестью собрал необходимые вещи и уехал в госпиталь. И по счастливой случайности оказался под наблюдением того же врача, что и Маринетт.       — У нее все замечательно, — проинформировала его женщина, после того как был улажен вопрос с его лечением. — Правда, нам пришлось повозиться с ней, поскольку мы никак не могли достать несколько шипов, но теперь здоровью мадемуазель ничего не угрожает… И да, мы сделали, как вы просили.       На эти слова мужчина лишь удовлетворенно кивнул. В тот судьбоносный день, обсудив шансы Маринетт на благополучный исход, он неожиданно спросил врача: есть ли в госпитале хирург, занимающийся пластической коррекцией? И, получив заверения, что таковой действительно имеется, тут же попросил, чтобы девушке убрали послеоперационный шов. Женщина отнеслась к его словам с пониманием, мол, шрамы действительно не украшают, однако страховка мадемуазель Дюпен-Чен не предусматривает покрытие подобных расходов. Габриэль был готов к подобному ответу, поэтому пообещал оплатить все расходы. «В качестве личного спасибо за то, что она открыла мне глаза», — объяснил свой порыв Агрест, чем привел врача в еще большее недоумение. Он видел откровенное любопытство в ее глазах и поспешил перевести тему на собственное лечение. После обсуждения всех тонкостей и подписания огромной кипы бумаг мужчину стали готовить к операции…       Когда Габриэль пришел в себя, то первым делом ощутил пустоту. Умиротворяющую, легкую, от которой хотелось не выть волком, а, наоборот, наслаждаться каждым ее мгновением. Сделав осторожный вздох и не ощутив внутри ни шелеста лепестков, ни одурманивающего запаха, Агрест слегка улыбнулся, медленно распахнул глаза… и несказанно удивился тому, что в палате он не один.       — Здравствуйте, — робко поприветствовала его хрупкого вида брюнетка, в которой он несколькими секундами позже опознал Маринетт. Она сидела на гостевом стуле возле его постели, прижимая к груди небольшую книгу.       Мужчина захотел ответить ей, но неожиданно почувствовал боль в груди и не смог выдавить из себя ничего, кроме болезненного стона.       — Лучше не надо, — поспешила остановить его девушка. — Врач говорит, что первые дни не стоит напрягаться. Ой, мне же нужно сказать, что вы пришли в себя. Подождите, я мигом.       Она поднялась на ноги и спешно покинула палату, даже не дав ему опомниться. Пришедшая через несколько минут доктор заверила Габриэля, что все прошло просто замечательно. Он удовлетворенно кивнул и попробовал приподняться, вот только тело напрочь отказалось повиноваться ему.       — Слабость… ужасная, — кое-как выдавил из себя Агрест.       — Помилуйте, еще суток не прошло после операции, а вы уже хотите встать на ноги? Так не бывает! — всплеснула руками женщина. — Сейчас вам нужен покой и отдых. Если что-то понадобится — нажимайте кнопку вызова…

***

      Дни сменялись один за другим, а мужчина все не мог подняться с постели. Врач уверяла его, что это временное явление. Пыльца лилий вкупе с приемом сильнодействующих препаратов постепенно усугубляли и без того истощенный стрессами и перегрузками организм, вот он и не выдержал. Габриэль ненавидел быть беспомощным и даже пытался упросить врача ускорить свое выздоровление чем-нибудь стимулирующим, на что та мигом посуровела и в ультимативной форме заявила: или Агрест лечится в положенном темпе, или ему устраивают полномасштабное обследование, которое займет минимум два месяца. Оценив перспективы не в свою пользу, мужчина больше не поднимал эту тему. Как-нибудь перетерпит две недели.       Правда, особо скучать Габриэлю не приходилось. Стабильно раз в день его навещала Натали, докладывая о делах в модном доме и периодически привозя требуемые вещи, а все остальное время мужчины было целиком и полностью посвящено… Маринетт. Последняя едва ли не поселилась в палате Агреста, покидая ее только для того, чтобы поесть, повидаться с родными и поспать. Разумеется, медперсонал был не слишком доволен подобным самоуправством, буквально требуя от Дюпен-Чен, чтобы она соблюдала режим и не мешала остальным пациентам. Но мужчина лишь отмахивался, мол, пусть заходит. Ему очень нравилась ее компания, а в особенности то, как девушка порой начинала суетиться возле него. За несколько лет, проведенных в одиночестве, Габриэль уже успел отвыкнуть от подобного, вот только забота Маринетт была ненавязчивой, а в ней самой было столько теплоты и доброты, что Агрест решил не отказывать себе в удовольствии. Всегда приятно, когда есть тот, кому ты небезразличен.       К слову, им пришлось заново привыкать друг к другу. Бойкая и весьма словоохотливая ЛедиБаг в миру оказалась очень робкой и весьма нервной девушкой. Особенно в присутствии Габриэля. Она то едва выдавливала из себя хотя бы один членораздельный звук, то тараторила без умолку, заговариваясь и запинаясь через слово. Агресту частенько приходилось останавливать ее и просить повторить сказанное еще раз. От этого Маринетт только сильнее зажималась и тихо шептала: «Извините. Ничего не могу с этим поделать». Возможно, это было особенностью ее характера, а может, она просто стеснялась его. Однако девушка не оставляла попыток наладить контакт с мужчиной и постепенно стала вести себя более раскованно в его присутствии…       Спустя неделю после того, как Габриэлю сделали операцию, в один из ясных февральских дней Маринетт буквально влетела в его палату. Едва поймав недоуменный взгляд Агреста, она тяжело выдохнула и плотно прикрыла за собой пластиковую дверь.       — Что ты делаешь? — поинтересовался Агрест, поудобнее усаживаясь на постели и наблюдая, как девушка невозмутимо прошествовала к стулу, на котором обычно сидела. Слабость все еще давала о себе знать, но уже не так часто.       — Прячусь, — коротко ответила она.       — От кого?       — От Адриана. Сначала я подумала, что Алья пошутила, сказав, что он собирается навестить меня, но сейчас я заметила, как он входил в здание вместе с Кагами.       Воцарилось молчание.       — Ты не хочешь видеть его из-за того, что боишься влюбиться снова? — осторожно спросил мужчина. Признаться честно, его самого данный вопрос очень сильно беспокоил.       — Не думаю, что я смогу влюбиться в него снова. Я вообще не хочу ни в кого больше влюбляться. Но речь не об этом. Я просто не хочу его… их видеть. Вот и все.       — Разве не проще попросить врача ограничить посещения? — покачал головой Габриэль.       — Нет, это будет выглядеть так, будто я специально озлобилась на него. И потом, ему наверняка скажут, где меня искать. Пусть думает, что я всего лишь заболталась с вами. Не думаю, что он рискнет зайти к вам в палату, а если и рискнет… тогда буду действовать по ситуации.       Мысль о возможности впервые за долгое время увидеть сына приятно согрела душу Агреста. Вот только за те два часа, что Адриан и его спутница прождали Маринетт в коридоре — а мужчина и девушка прекрасно слышали их разговоры с медперсоналом, — он ни словом не обмолвился о том, чтобы навестить отца, который лежал в соседней с Дюпен-Чен палате. Это больно ударило по самолюбию Габриэля, если не сказать больше — глубоко оскорбило. Он так сильно ушел в себя, что не сразу обратил внимание на происходящее. По-видимому, его выражение лица было достаточно говорящим, и девушка решила попробовать его приободрить. Она пересела со стула на койку и осторожно взяла мужскую ладонь в свои.       — Не принимайте все так близко к сердцу. Я уверена, что у вас еще будет возможность встретиться…       Маринетт говорила что-то ободряющее, но Агрест почти не слышал ее. Обида прочно поселилась в его сердце, опутывая липкими холодными щупальцами, будто спрут, а к глазам неожиданно стали подступать слезы… От тягостных мыслей мужчину отвлекло неожиданное ощущение тяжести. Габриэль повернул голову и обнаружил, что девушка прилегла на самый край койки и прислонила голову к его плечу. Она все так же держала его за руку, но при этом тактично смотрела куда-то в сторону. Слишком фамильярный жест, однако Агрест даже не подумал отчитывать Маринетт за него. Он сдвинулся вбок, давая ей побольше простора, а затем, переплетя их пальцы, медленно потянул Дюпен-Чен за руку, словно призывая вернуться в исходное положение. Девушка поняла намек, и вскоре темная макушка вновь заняла свое место на мужском плече.       — Не думаю, что Адриан сделал это со зла. За то время, что мы с ним знакомы, он не сказал о вас ни одного плохого слова. То есть он, конечно, очень редко упоминал о вас, но только хорошее. Может, Адриан был ошарашен тем, что вы тоже находитесь здесь на лечении, и не сразу сориентировался в происходящем? Такое тоже бывает.       Миниатюрные пальчики бережно поглаживали тыльную сторону широкой ладони, постепенно приводя Габриэля к неожиданной мысли — этот жест успокаивал его лучше, чем тысячи слов поддержки…

***

      Прошла еще неделя. Агрест послушно выполнял все требования лечащего врача и относительно быстро шел на поправку. Однако ему все еще было не по себе от того, что в нем не осталось ни единого чувства к Эмили. Ни симпатии, ни антипатии, лишь пустота. Мужчина все чаще пытался прислушаться к себе, перебирал в памяти свою супружескую жизнь, но ни одно, даже самое яркое и интимное, воспоминание больше не вызывало в нем трепетного восторга. Ставшие такими привычными белые лилии навсегда исчезли из легких, равно как и любовь к некогда обожаемой женщине.       Теперь она была для Габриэля просто Эмили — всего лишь бывшая жена, с которой его связывал общий ребенок. Эти мысли закономерно вызывали диссонанс, однако сделав — впервые за несколько лет! — глубокий свободный вдох, Агрест наконец понял, каким идиотом он был. С самого первого приступа его любовь превратилась в горстку токсичного пепла, отравляющего жизнь как ему, так и окружающим. И тот факт, что не нужно больше гоняться за призраками прошлого, принес Габриэлю еще большее облегчение. Все-таки жизнь — самая прекрасная в мире вещь, и крах отношений определенно не стоил того, чтобы разрушать ее.