Союз роз и лилий

      С тех пор минуло два месяца. Все это время Габриэль балансировал на грани между спокойствием и страхом. Чутье, усиленное чарами Талисмана Мотылька, никогда его не подводило. Маринетт Дюпен-Чен действительно влюблена. Пусть и не так сильно, как в прошлый раз, но Агрест, уже наученный горьким опытом, напугался до глубины души. Пока его страхи не имели подтверждения, однако он ничего не мог поделать с собой. Если влюбленность окажется неудачной, девушка снова заболеет ханахаки.       Мысли в голове мужчины метались со скоростью света. Разумеется, Габриэль желал Маринетт самого лучшего и светлого, особенно после перенесенных ею страданий. Однако сейчас он не знал, что правильно: уберечь ее от возможной угрозы или позволить ей, юной и красивой девушке, наконец ощутить себя любимой и желанной. Хотелось выбрать второе, но ответит ли взаимностью человек, которого она любит? Как быть спокойным, если Маринетт и при угрозе худшего исхода не признается, что больна? Агрест уже убедился в поистине волшебном упрямстве этой девушки. И прекрасно понимал, что во второй раз она от него помощи не примет.       Это пугало и угнетало Габриэля. Присматриваясь к Дюпен-Чен, он выискивал на ее лице признаки подступающего недуга, но девушка, полная сил, широко улыбалась ему в ответ. Правда, вскоре взгляды начали вызывать у нее недоумение. И однажды в конце рабочего дня Дюпен-Чен не попрощалась с ним, как обычно, у входа, а неожиданно приблизилась вплотную и заговорила:       — Почему вы так рассматриваете меня? Уже несколько месяцев. Что-то случилось?       Она начала называть причины — начиная от проблем с внешним видом и заканчивая качеством своей работы, а Габриэль впервые в жизни растерял все слова. Спросить девушку, кто ее новый возлюбленный, у него не поворачивался язык, а говорить прямо: «Я боюсь, что ты вновь заболеешь ханахаки» — казалось откровенной глупостью. Агрест замялся, заглянул в обеспокоенные голубые глаза и вдруг нервно прикусил нижнюю губу, залившись краской.       От этого зрелища Маринетт удивленно приоткрыла рот. Мужчина раскраснелся еще сильнее, чувствуя себя неуверенным подростком, который не в силах заговорить с понравившейся девушкой. В тот день Дюпен-Чен ушла, не дождавшись ответа, а Габриэль стал всерьез опасаться, не вобьет ли своим поведением клин в их отношения.       К счастью, такого не случилось. Видимо, девушка предпочла не заострять внимание на случившемся, и Агрест был ей за это безмерно благодарен. Но кое-что все-таки переменилось. Взгляды самой Маринетт стали задумчивыми, иногда оценивающими. Ее тон будто бы потеплел, хотя поведение и раньше было достаточно дружелюбным. Мужчина, уже привыкший к ее присутствию в своей жизни, поначалу не придал переменам значения, пока в один прекрасный день…       — Да прекратите уже играть в гляделки! — стоя посреди кабинета и уперев руки в бока, Натали переводила взгляд с работодателя на коллегу. — Раз вы друг к другу неровно дышите, давно бы уже сходили куда-нибудь!       Воцарившееся на секунду молчание почти тут же нарушил удар о плиты пола тяжелой папки с документами.       — Ч-что? — сдавленно переспросил Габриэль, чувствуя дрожание рук и разливающуюся по лицу бледность.       — Ч-что-о? — в унисон ему отозвалась Маринетт. Правда, в отличие от Агреста, на ее щеках выступил такой насыщенный румянец, что позавидовал бы вареный омар.       — Тебе показалось!! — выдали они и сами испугались, насколько синхронно прозвучали их голоса.       Санкёр еще немного посверлила их взглядом, а затем, буркнув вполголоса: «Вот дураки!», — быстро ретировалась из кабинета. Модельер и Дюпен-Чен, смущенно переглянувшись, поспешили вернуться к своим делам. Однако рабочая атмосфера в этот день разрушилась на корню…       Мужчина больше не смотрел Маринетт в глаза. Слова личной помощницы не выходили у него из головы, порождая бурю неуместных вопросов. Так, значит, Дюпен-Чен действительно влюблена, но… в него?! Тогда почему не развивается ханахаки? Ведь он в ответ не испытывает ничего, кроме дружеской симпатии? Не может даже речи быть о том, чтобы вновь … На слове «влюбиться» его мозг утрачивал способность связно мыслить, наполняясь непрошенными мечтами и фантазиями.       Допустим, это действительно любовь, и взаимная… На что были бы похожи их отношения? Что бы в них доминировало — страсть или нежность? Кто бы больше ревновал? С ним Маринетт вела бы себя так же скованно, нерешительно, как с другими, или же во всей глубине показала свое, несомненно, обжигающее и сильное, чувство?... Габриэль всякий раз одергивал себя, называя собственные мысли бредовыми и не стоящими внимания. Хватит с него и одной любви.       Агрест сбился со счета, как много женщин пришло в истерику, услышав его отказ и объяснение, что он не намерен больше никого пускать в свое сердце. После отповеди его закономерно оставляли в покое. И все шло неплохо, пока на одном из мероприятий, посвященных Неделе моды, знакомая Габриэля не попеняла ему, мол, «еще один заинтересованный взгляд в сторону твоей милашки, младшей помощницы», и столичный бомонд начнет перешептываться. Агрест пришел в ужас. Неужели другие замечают больше, чем он сам?! Но он отказывался верить чужим доводам.       Его чувства к Маринетт не похожи на дружеские. Она и не давала ему надежд на большее: объятьями они вначале только лишь выплескивали накопившиеся эмоции, а потом это вовсе стало обычным делом; касания никогда не случались без повода. Иногда и к некоторой пользе - когда, заболев, он чувствовал жар. Как он ни силился отвертеться от лечения, потом все-таки упускал момент, и прохладная ладонь ложилась на лоб, даруя временное облегчение.       Возможно, подобное смотрелось мило и интригующе, но Габриэль готов был поклясться: чувственного трепета, как во время влюбленности в Эмили, он не испытывает. Чувства к бывшей жене, точнее, воспоминания о них, и к Дюпен-Чен отличались, как небо и земля. Он только укреплялся во мнении: между ним и девушкой любви не может быть. Даже платонической…       Вот только стена, защищавшая его от малейших проявлений влюбленности, рушилась день ото дня. Ну не просто же так он решил поднять девушке настроение и целый час рассказывал ей курьезы, случившиеся с ним на заре его творческого пути? Она весело хохотала и улыбалась так солнечно, что мужчина сам расплывался в улыбке. Можно ли было без всякой причины отдать Маринетт плитку хорошего бельгийского шоколада, отложенную в ящик стола, просто услышав ее досадливое восклицание, что квами оставила ее без сладкого на перекус? «Ну прямо первая школьная любовь!» — посмеивалась Натали, смущая Габриэля еще сильнее. Нет, все шутки и замечания личной помощницы просто не могли быть правдой.       Однако он начал присматриваться к Дюпен-Чен и скоро заметил, что меняется и ее отношение. Она уже не отмахивалась в ответ на дежурные комплименты и даже позволяла себе немного жеманничать. Ее речь стала чуть томной, голос — глубоким, а голубые глаза будто пронизывали душу, заставляя тело приятно содрогаться, а сердце — сбиваться с положенного ритма. За кулисами одного из модных показов девушка неожиданно взяла ладонь Агреста в свои и не отпускала до самого окончания шоу. Окружающие предсказуемо удивились, но мужчине было абсолютно плевать, что о нем думают. Он даже позволил себе представить, что было бы, поднеси он миниатюрную ладошку к своим губам…

***

      Время шло, однако их отношения не выходили за прежние рамки. Для окружающих они были хорошими друзьями. Вот только ограничиваться этим статусом Габриэль уже не мог. Он желал большего, и не с кем-нибудь, а именно с Маринетт. Трудно было припомнить последний раз, когда женщина в его мыслях становилась объектом романтической любви. Дюпен-Чен в его мечтах всегда улыбалась, ее глаза светились искренним счастьем. Тоненькие ручки обнимали так крепко, даря вожделенное чувство умиротворения и полноты. Его сердце едва не пускалось вскачь, и унять его не было никакой возможности.       Мужчина понял: он действительно влюблен, почти как в молодости. Но осознаннее, сильнее, глубже. Он никак не решался заговорить на эту тему с предметом своего воздыхания. Однако как только Габриэлю случалось встретиться с Маринетт взглядом, и он улавливал то, чего так страстно желал и боялся одновременно. Голубые глаза словно уверяли: «Я обо всем догадалась. Я тоже разделяю твои чувства», хотя сама девушка тоже не торопилась произносить это вслух. Она словно ожидала от Агреста первого шага. Так они оба ходили по замкнутому кругу.       Напряжение продолжало расти. Чувства стремились вырваться, порой не оставляя даже времени на раздумье. Обнимая Дюпен-Чен, Габриэль представлял, как, она сама тянется к нему за поцелуем и тает в его объятьях. Маринетт негромко делала замечания, мол, сейчас не время, и при этом поправляла на нем и без того идеально повязанный шейный платок. Если Агрест долго работал без перерыва, девушка, не колеблясь, подходила к нему и снимала очки, давая отдых его глазам. Когда мужчина был чем-то разозлен или расстроен — присаживалась на подлокотник офисного кресла и мягко перебирала пальцами белокурые локоны, помогая обуздать обиду и гнев. А он считал едва ли долгом подчеркнуть заслуги Дюпен-Чен перед модным домом, регулярно ставя её в пример всей команде своих дизайнеров. И когда становилось прохладно, вместо свитеров и пуловеров Маринетт куталась в пиджак Габриэля, сброшенный им несколькими минутами раньше.       Из сложившейся ситуации был лишь один путь. Но никто из них так и не решался ступить на него первым.