Без обещаний

Слегка прохладный воздух проник под тонкую кофту, заставив поежиться. Утреннее солнце, еще не набравшее силу, едва пробивалось сквозь пелену серых облаков, словно стесняясь своей слабости. Первые признаки нового дня просачивались сквозь щели закрытых жалюзи, не смея нарушить еще царившую в квартире тишину. Но тишина оказалась обманчивой. Настойчивый, почти агрессивный стук в дверь, словно барабанная дробь, разорвал утреннюю дрему, вырывая меня из цепких объятий Морфея. «Кого там принесло в такую рань?» — пробормотала я, переворачиваясь на другой бок в надежде игнорировать непрошеного гостя. Но стук не прекращался, становясь все более настойчивым и требовательным. Утренняя тренировка? Не может быть. Людмила Борисовна*, наш бессменный и неутомимый хореограф, всегда предупреждала о подобных мероприятиях заранее. Хотя бы за день. Неужели что-то случилось? С тяжелым вздохом, чувствуя себя преданной своим же собственным телом, я поднялась с кровати. Ноги казались ватными, а голова — набитой опилками. В семь утра я уже стояла у станка в зале хореографии, пытаясь прогнать остатки сна и сосредоточиться на движениях. Людмила Борисовна, как всегда, была бодра, полна энергии и новых, не всегда понятных, идей. В ее глазах горел огонь, а в голосе слышалась непоколебимая уверенность. «Надо бы немного переделать финал, дорогая! — воскликнула она, взмахивая руками в такт своим мыслям. — Добавить динамики, взрыва! Публика должна задохнуться от восторга!» Я кивнула, стараясь изобразить энтузиазм. Спорить с Людмилой Борисовной было бесполезно, это все равно, что пытаться остановить цунами лопатой. Она, конечно, мастер своего дела, хореограф от Бога, но иногда её внезапные озарения могли затянуться на несколько мучительных часов. К счастью, в этот раз наши взгляды на номер совпадали, и она была на удивление открыта к моим предложениям. Я чувствовала, что она уважает мой опыт, что видит во мне не просто куклу для исполнения ее замыслов, а творческого партнера. Вместе мы пересматривали связки, искали новые акценты, экспериментировали с ритмом. Людмила Борисовна предлагала, я пробовала, мы спорили, приходили к компромиссу. Работа кипела, пот струился по спине, пропитывая спортивную майку, но в голове царила приятная ясность. Чувствовалось, что номер обретает законченность, что в нем появляется искра, та самая неуловимая магия, которая отличает просто хорошо сделанную работу от настоящего произведения искусства. В конце занятия я выходила из зала выжатая как лимон, обессиленная, но довольная. Ноги гудели от усталости, мышцы ныли, но в душе царила гармония. И тут, словно удар под дых, словно злой умысел судьбы, в голове всплыло воспоминание о Смолове. Вернее, о его подарке. Дорогом, чертовски дорогом подарке, который лежал в комнате, словно бомба замедленного действия. Опять накатила волна раздражения, смешанного с непониманием и смутной тревогой. Зачем? Вчера вечером, оставшись одной, я не сдержалась. Любопытство, это вечное проклятие, победило. Открыла элегантную коробку, перевязанную шелковой лентой, и достала часы… Они были идеальны. Просто идеальны. Идеальны для меня. Идеальны для той женщины, которой я мечтала стать. Признаться честно, часы мне безумно понравились. Они были воплощением роскоши, элегантности и утонченного вкуса. Они словно кричали: «Ты достойна лучшего! Ты заслуживаешь всего самого прекрасного!» Но гордость, эта упрямая и непоколебимая твердыня моего характера, восстала против этой мгновенной слабости. «Не смей! — шипел внутренний голос, полный презрения и ярости. — Не принимай его подачки. Не позволяй ему купить тебя своим дорогим подарком. Ему надо дарить такие вещи Лопырёвой. Она же его достойна. Она — такая же продажная и лицемерная, как и он сам. Ей такие подарки в самый раз, чтобы хвастаться перед своими подружками!» И я, поддавшись этой мучительной смеси ревности, злости и презрения, захлопнула коробку, словно захлопывая дверь перед соблазном. Лопырёва… Одна мысль об этой женщине вызывала у меня приступ тошноты и жгучей ненависти. Быстро переодевшись в более приличную одежду, нежели спортивный костюм, и тщательно накрасившись, чтобы скрыть следы бессонной ночи и внутренней борьбы, я закинула в сумку злосчастную коробку с часами и направилась к футбольному полю. Хотелось покончить с этим как можно скорее. По пути, словно по волшебству, встретила пробегающего мимо администратора команды. — Привет! А где сейчас ребята тренируются? — спросила я, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Да парни бегают, разминаются. Черчесов уехал уже, дал им свободу, — ответил он, пожимая плечами. — Готовимся к следующему матчу. Идти было совсем недалеко. Десять минут бодрым шагом, и вот я уже стояла у входа на стадион, вдыхая знакомый запах скошенной травы. Трибуны были почти пусты. Лишь несколько случайных зрителей расположились на лавочках, наблюдая за происходящим на поле. Я нашла свободное место в середине трибуны и присела, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Стадион словно замер в ожидании чего-то важного. Только редкие крики второго тренера и стук мяча нарушали тишину. Поначалу все футболисты казались одинаковыми — потные, уставшие, сосредоточенные на игре. Они бегали по полю, словно заведенные роботы, выполняя указания тренера. Но потом мой взгляд выцепил знакомую фигуру. Долго искать не пришлось. Смолов… Эти разрисованные татуировками руки невозможно было спутать ни с чем. Они всегда бросались в глаза, выделялись на фоне остальных, даже когда я отчаянно пыталась не замечать их. Мужчина бегал по полю, ловко обводя мяч, иногда перебрасывался короткими фразами с партнерами по команде. В его движениях чувствовалась уверенность, сила и какая-то неприкрытая агрессия. В голове мелькнула мысль, что на поле он выглядит совершенно иначе, чем в жизни. Более собранным, сконцентрированным, целеустремленным. Я сидела на трибуне, сжимая в руках сумку и наблюдала за ним. Пыталась понять, что я чувствую. Ревность? Обиду? Злость? Разочарование? Наверное, всего понемногу. Я знала, что должна вернуть подарок, что это единственный правильный выход из сложившейся ситуации. Но какая-то неведомая сила, словно невидимая цепь, удерживала меня на месте. Может быть, я просто хотела еще раз увидеть его? Может быть, надеялась, что он подойдет ко мне сам, объяснит свой поступок, скажет что-то, что заставит меня передумать? Или просто увидеть его раскаянье. Надежда умирает последней, как говорится. Первым меня заметил Дзюба, этот неугомонный, вечно улыбающийся великан. Его широкое, румяное лицо расплылось в еще более широкой улыбке, а мощная, как у медведя, рука взметнулась вверх в приветственном жесте. Слава Богу, он ограничился лишь этим, издалека помахав мне. Обычно он не упускал возможности подколоть, подшутить или хотя бы просто привлечь к себе внимание. Сегодня же, видимо, его удержала серьезность момента или, что более вероятно, пристальный взгляд тренера. В отличие от некоторых других, менее дисциплинированных игроков, которые уже было засобирались подойти и поздороваться «более по-дружески» — а это, в их понимании, как минимум фамильярный поцелуй в щеку, а то и наглые объятия. Сдержала едва слышное недовольное ворчание. Не люблю эту футбольную братию, вечно лезут со своими приветствиями и бесцеремонными знаками внимания. Они думают, раз ты девушка, да еще и бывшая Смолова, то ты автоматически становишься их общей собственностью. Но сейчас мои мысли были заняты совершенно другим человеком, и подобные проявления внимания были совершенно некстати, даже отвратительны. В голове пульсировала лишь одна мысль — Смолов. Собрав всю волю в кулак и стараясь сохранять невозмутимый вид, проигнорировав все еще глазеющих на меня парней, уверенным шагом направилась прямо к нему. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей голове, словно приближаясь к неизбежному столкновению. Смолов, почувствовав на себе мой взгляд, оторвался от игры и медленно повернулся ко мне лицом. На его губах играла знакомая, самоуверенная ухмылка, та самая, которая, черт возьми, меня не столько бесила, сколько заставляла невольно вспоминать о тех волнующих моментах, что иногда вытекали из этой его хитрой, самодовольной ухмылки. — Надо поговорить, — произнесла я твердым, безапелляционным тоном, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал моего внутреннего смятения. И, не дожидаясь ответа, решительно развернулась и пошла в сторону выхода из стадиона, не удостоив его даже взглядом. Не оглянулась, чтобы проверить, идет ли за мной мужчина или нет. Не было ни малейших сомнений, что он последует за мной, как привязанный, словно я — его личный компас, указывающий верное направление. Звучит самонадеянно и самоуверенно? Возможно. Но так оно и было, и отрицать это было бы глупо. Уж кого-кого, а Смолова я знала как облупленного. Я знала его слабости, его страхи, его тайные желания. Я знала, как заставить его повиноваться. Выйдя за пределы стадиона, вдохнула полной грудью свежий воздух. Остановилась у перил, облокотившись на их холодный металл. Пыталась успокоить бешено колотящееся сердце, привести мысли в порядок и собраться с духом для предстоящего разговора. Вскоре появился и Смолов, его тяжелые, размеренные шаги эхом отдавались в пустом пространстве, нарушая царившую тишину. Он приблизился ко мне, не говоря ни слова, и, как бы между прочим, облокотился рядом, повторяя мою позу. Чувствовалось, что он напряжен, что ему не нравится вся эта внезапная ситуация, что он предпочел бы остаться на поле, с мячом и своими товарищами. Но он был здесь, рядом со мной, против своей воли. — Ну и что такое? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание. В его голосе звучало раздражение, смешанное с плохо скрываемым любопытством. Не отвечая, достала из сумки коробку с часами и протянула ему. Он не спешил ее забирать, словно не понимал, что происходит, словно это был какой-то розыгрыш или неудачная шутка. — Зачем ты даешь мне ее? — удивленно поднял он брови, изображая непонимание. — Что это вообще такое? Ты решила сделать мне ответный подарок? — Я не могу принять столь дорогую вещь, — произнесла я твердо, глядя ему прямо в глаза, стараясь не отводить взгляд. Нужно было показать ему свою решимость, свою непоколебимость. Возможно, было бы проще и логичнее просто молча положить эти часы ему в комнату и избежать всех этих неприятных, неловких объяснений. Но для меня это было бы слишком низко, слишком трусливо, слишком унизительно. Я не могла поступить иначе. Поэтому сейчас я стою здесь и разговариваю со Смоловым, объясняя ему, почему мне не нужен его подарок, почему я не хочу принимать его щедрость, почему я отказываюсь от его внимания. По-видимому, он понял, что вдаваться в подробные объяснения я не собираюсь и что мои слова — это не пустая бравада (хоть в чем-то он меня раскусил, наконец-то), и, с явной неохотой, словно его заставляли силой, словно он делал мне огромное одолжение, начал говорить. — Слушай… — произнес он, сделав нарочито усталый вздох, словно я отрываю его от чего-то очень важного и интересного. — Ты не должна заморачиваться насчет этого. Я захотел подарить тебе часы — я подарил. Что здесь такого? Тем более, я подарил их тебе на твой день рождения. Искренне, от всего сердца. Не понимаю, в чем вообще проблема. Что за глупые предрассудки? Он сделал шаг вперед, сокращая между нами и без того небольшое расстояние. Теперь мы стояли почти вплотную, на расстоянии вытянутой руки, почти касаясь друг друга плечами. Я чувствовала его тепло, ощущала легкий, едва уловимый запах его парфюма, который когда-то так меня привлекал, будоражил воображение и заставлял сердце биться чаще. Старалась не смотреть ему в глаза, чтобы не выдать своих истинных чувств, чтобы не показать, как сильно меня задевают его слова, как сильно я страдаю от его равнодушия. Его внезапная близость сбивала с толку, мешала сосредоточиться и здраво мыслить. В голове начинала зарождаться паника, подтачивая мою уверенность и решимость. Надо было что-то сказать, что-то сделать, чтобы разорвать эту опасную близость, чтобы вернуть контроль над ситуацией. — Дело не в подарке, Смолов, — наконец произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и спокойно, чтобы не выдать ни малейшего признака волнения. — Дело в том, что я просто не понимаю, зачем ты это сделал. После всего, что между нами произошло… После Лопырёвой… После всей этой грязи… Зачем тебе это? Ты хочешь загладить свою вину? Купить мое прощение своим дорогим подарком? Думаешь, я такая наивная дурочка, которая поверит в твою внезапную щедрость и растает от умиления? Ты ошибаешься. В его глазах на мгновение промелькнула тень растерянности, словно я застала его врасплох, словно мои слова попали в цель. Он, видимо, не ожидал такой прямой атаки, не ожидал, что я буду так откровенна и прямолинейна. Он привык, что я молчу, терплю и прощаю ему все его выходки. Но на этот раз все было иначе. Я больше не собиралась молчать и терпеть. Дорогой мой, Федя, ты даришь мне часы за шесть миллионов, при том, что я, по сути, для тебя — всего лишь удобная опция, объект для снятия напряжения после изнурительных тренировок (ну, кроме той незначительной детали, что когда-то мы встречались, пережили вместе взлеты и падения, а теперь время от времени спим вместе, исключительно по обоюдному согласию и без каких-либо обязательств, без сантиментов и обещаний вечной любви), и сейчас ты задаешь мне этот идиотский вопрос, как будто я должна запрыгать от счастья, заверещать от восторга и кинуться тебе на шею с благодарностью? Совсем кретин? Он явно переоценил свою значимость в моей жизни, посчитал, что я готова проглотить любую его ложь и цинизм, лишь бы оставаться рядом с ним. Как же он ошибался… — Я не… — попыталась я выдавить из себя хоть что-то членораздельное, чтобы высказать всё, что накопилось в душе, чтобы выплеснуть на него всю эту злость и обиду, но он, как всегда, грубо перебил, не дав мне и шанса. — Ой, замолчи, — рявкнул он, небрежно махнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. Краем глаза я заметила, как некоторые члены команды наблюдают за нами с явным, нескрываемым интересом, почуяв запах надвигающейся бури. Им только дай повод для сплетен и пересудов, только подбрось щепотку пикантности, и они будут перемывать нам кости до скончания времен. Отвернулась, чтобы скрыть гримасу отвращения. — Я не заберу их обратно. Тем более, даже если я решусь на этот идиотский шаг и сдам эти чертовы часы обратно в магазин, что, кстати, само по себе уже унизительно, то их все равно не примут. Это же бред полный. — Почему это? — нахмурилась я, скрестив руки на груди. Пыталась понять, к чему он клонит, какую еще глупость он сейчас выдаст. Что-то здесь было не так, что-то ускользало от моего внимания. — На них гравировка, — пояснил футболист, закатив глаза, словно разговаривал с умственно отсталой. Этот его снисходительный тон выводил меня из себя. — Инициалы твои. Неужели это настолько сложно понять? И тут же, словно спохватившись, с удивлением, граничащим с недоумением, спросил: — Ты что, не видела? Ты даже не посмотрела толком на них? Я и вправду не очень обращала внимание на их внешний вид. Вернее, видела, конечно. Видела эти сверкающие бриллианты, этот дорогущий швейцарский механизм, этот тонкий, изящный браслет из белого золота. Но для меня все это было лишь оболочкой, пустой и бессмысленной. Я сознательно отгораживалась от их красоты и роскоши, боялась поддаться соблазну. У меня и мысли не было внимательно приглядываться к ним, выискивать какие-то детали и особенности, с расчетом на то, что уже завтра этих чертовых часов у меня уже не будет. Отдам, избавлюсь от них, словно от заразной болезни, и забуду, как страшный сон. — Видела, — соврала я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Не хотела вдаваться в подробности, объяснять ему, почему я не обратила внимание на гравировку. Это было бы слишком унизительно. — Подари их кому-нибудь другому. Или другой. Уверена, у тебя найдется какая-нибудь подружка с подобными инициалами. Мужчина недовольно поджал свои губы и, осмотревшись по сторонам, словно испугавшись, что кто-то услышит наш разговор и узнает о его маленьком секрете, схватил меня за плечо, сдавив пальцами тонкую ткань кофты, и потащил за собой, не обращая внимания на мои протесты. Он вел меня вглубь стадиона, в какое-то темное помещение, пропахшее потом, землей и одеколоном. Я даже не успела ничего сказать, не успела осознать, что происходит, как Смолов уже с силой распахнул дверь, ведущую в пустую раздевалку. Замечательно. Вот это я понимаю, романтика. Грубо толкнув меня к стене, лишив опоры, он одной рукой схватил меня за шею (не больно, но довольно-таки ощутимо, чтобы дать понять, кто здесь хозяин и кто здесь устанавливает правила), а другую с силой прижал к стене рядом с моей головой, преградив мне всякий путь к отступлению и лишив надежды на спасение. Наклонился к моему лицу, нависая надо мной, как хищник над беззащитной жертвой. Его дыхание обжигало мою кожу, его взгляд, полный похоти и желания, прожигал меня насквозь. Сама не замечаю того, как начинаю прерывисто дышать. Сердце бешено колотится в груди, пытаясь вырваться на свободу. Его губы находятся на соблазнительно коротком расстоянии от моих, манящие и запретные одновременно. Выглядеть «холодной, обиженной леди» становится все труднее, практически невозможно, стоит лишь мягким, чувственным губам мужчины прикоснуться к моим с каким-то особым, до боли знакомым чувством. В памяти, словно кадры старого фильма, всплывают обрывки прошлых встреч, страстных ночей и безумных поцелуев. Все то, что я так отчаянно пыталась забыть. Давлю на его широкую грудь ладонями, в отчаянных попытках оттолкнуть его, вырваться из плена и отказаться от навязчивого поцелуя, но его губы с напором вжимаются в мои, вытягивая последние силы на сопротивление, лишая воли и разума. Он прижимается ко мне всем телом, подталкивает к холодной стене и вжимает своим сильным телом в ее шершавую поверхность, а мурашки бегут по коже от резкого, обжигающего контраста температуры. Перехватывает мои руки и, не встречая сопротивления, прикладывает их себе на шею, словно призывая к сдаче и капитуляции, располагая свои собственные намного ниже талии, нагло и бесцеремонно поглаживая мои оголённые ноги, прикрытые лишь тканью шорт. Целует так, словно пытается выпить меня до дна, выжать из меня все соки, растворить в себе. Целует до предобморочного состояния, до полной потери контроля над собой, до слабости в коленках и помутнения в сознании. Целует так, словно это последний раз в жизни. Тяжело дышать, невозможно думать, невозможно сопротивляться, невозможно вспомнить о первоначальных намерениях и целях. Все мысли растворяются в сладостном тумане. Его язык проникает в мой рот, вызывая волну обжигающего возбуждения и неконтролируемого желания. Забываю обо всем на свете, кроме этого поцелуя, кроме этого момента, кроме этого мужчины. — Сучка, — шепчет он мне на ухо, обжигая горячим дыханием мочку и вызывая табун мурашек по всему телу, заставляя сердце бешено колотиться в груди. От этой грубости, от этого интимного обращения, от этого презрения и похоти одновременно, что-то внутри меня переворачивается, взрывается и закипает. Да, я сучка. Но я его сучка. И он это знает. В этот раз инициативу беру я в свои руки. Мне надоело быть жертвой, надоело быть слабой, надоело играть по его правилам. Я покажу ему, что я тоже умею играть, и что я могу быть не менее жестокой и безжалостной, чем он. Сильнее прижимаюсь к мужчине, впиваясь в его губы со всей страстью, яростью и накопившейся обидой, и начинаю целовать в ответ, сжимая жесткие волосы на затылке Смолова, словно пытаясь впечатать его в себя, растворить его в своей крови. Он тут же отзывается на мое действие тихим, протяжным стоном, полным боли и наслаждения, который эхом отдается в моей голове, лишая последних остатков самообладания. Начинает покрывать мою шею поцелуями, изредка и болезненно покусывая нежную кожу, оставляя яркие, предательские отметины, и я, не в силах сдержаться, откидываю голову назад, позволяя ему беспрепятственно ласкать и терзать мою шею, оставляя на ней следы нашей безумной страсти, которые мне в очередной раз придется тщательно и умело замазывать тональным кремом, чтобы скрыть от посторонних глаз следы нашей порочной связи. Неожиданно со стороны раздается какой-то громкий, нелепый звук, словно кто-то с грохотом уронил что-то тяжелое на пол. Мы вместе со Смоловым резко отрываемся друг от друга и, смущенно оглядываясь, тут же поворачиваем головы в направлении шума. Я недовольно и раздраженно разглядываю ангельское, невинное личико Марио, одного из самых молодых и неопытных игроков команды, который, словно школьник, застигнутый за списыванием контрольной, смущенно мнется возле приоткрытой двери, продолжая смотреть на нас виноватыми, испуганными глазами. Он явно не ожидал увидеть нас в таком виде. Смолов же, к слову, до сих пор не отпустил меня, и его рука все еще крепко сжимает мою талию, словно боится, что я сейчас ускользну от него. Вырываюсь из его тёплых, настойчивых, но уже надоевших рук и, не говоря ни слова, направляюсь в сторону выхода, решительно обходя застывшего и смущенного парня. Не оборачиваюсь, чтобы увидеть лицо нападающего, не желая видеть в его глазах ни сожаления, ни торжества, ни похоти, ни презрения, а просто быстро и бесшумно выхожу из раздевалки, плотно прикрыв за собой дверь. Оставляю позади Смолова, Марио, любопытных футболистов, запах пота и похоти и все эти дурацкие часы, которые, надеюсь, больше никогда не увижу.