Без обещаний

День спустя я отдыхала на задней террасе, потягивая холодный апельсиновый сок из стакана и поглаживая Милану. Кошка лежала на столике, нежась в лучах солнца, и негромко мурчала. Перевернувшись на спину, она подставила мне обширное белое брюхо — своё излюбленное местечко для почёсывания. Всякий раз, когда уставала рука, я останавливалась, и тогда Милана злобно шипела на меня. Впрочем, я уже знала, что это чистой воды притворство.  — Какая же ты притворщица, — упрекнула я её. Огромные зеленые глаза уставились на меня с раздражением и непреклонной требовательностью. Я досадливо вздохнула и отставила стакан, принявшись ногтями легонько почёсывать кошачье брюхо, и Милана снова замурчала — так громко, словно внутри неё пряталась небольшая бензопила.  — Ну вот, получай. Теперь ты счастлива? Господи, я ненавижу кошек. Впрочем, это такое же притворство, как и у Миланы. Эта кошка ухитрилась пролезть ко мне в душу. Нечестивый восторг охватывал меня при мысли о том, что Милана никому, кроме близких людей, не позволяет до себя дотронуться. Что же мне теперь делать? Разумеется, я понимала, что оказалась здесь, в Саратове, в доме родителей Феди, не просто так. Что не просто так отношение Ирины Николаевны изменилось ко мне в лучшую сторону. Я была бы слишком глупа, если бы не понимала, что это ведёт к чему-то важному. К чему-то, что могло бы вновь кардинально изменить мою жизнь. К лучшему или худшему — неизвестно. Намерения Феди были весьма понятны. Единственное, это то, что я либо не хотела их замечать, либо намеренно игнорировала. Но не в данной ситуации. Я ясно понимала, что скоро последует разговор, но как бы я не хотела быть готовой к предстоящей беседе, я не могла. Что-то мешало. Прошлое. Страх вновь быть использованной, постоянные мысли о том, что это может случиться ещё раз и чем это может закончиться. Да, возможно, я слишком большое значение придавала тому поцелую Феди с Лопырёвой, но для меня это был словно удар под дых. Ведь каждый человек понимает измену по-своему. Для кого-то это секс, а кто-то считает, что измена может быть духовной. Если человек поцеловал или позволил поцеловать себя, то, таким образом, он впустил человека в свое личное пространство. И получается, что мысленно он уже изменил. Ведь при поцелуе он испытывал различного рода ощущения, значит осознавал, как он поступает и, естественно, предвидел определенные последствия. Но не остановился, не отказался от поцелуя с другим человеком. Поэтому измена уже была совершена, так сказать, мысленно, во внутреннем мире человека. Но и я же неспроста поехала вместе с ним. Где-то глубоко в душе я понимала, что до сих пор люблю его, как бы не старалась это отрицать. Продолжаешь убеждать себя, что на нём весь свет клином не сошёлся, но внутри себя-то понимаешь, что ещё как сошёлся. Господи, ну почему из всего разнообразия мужчин, я выбрала именно этого долбоёба? Я понимала, что уже, наплевав и на свою гордость, и на свою честь, простила его. И от этого осознания было чертовки херово. Милана зыкнула на меня так, словно прочла мои мысли, лапой оттолкнула мою руку и, потянувшись, переменила позу.  — О да, — ворчливо заметила я, — могу побиться об заклад, что ты самая настоящая кошачья искусительница, если такие вообще есть.  — Ты разговариваешь с кошкой? Я резко обернулась, изо всех сил стараясь не покраснеть. Федя, скрестив руки на груди, смотрел на меня и смеялся.  — Нет, конечно же нет! — горячо возразила я. — Тебе послышалось.  — Ну да, конечно, — хмыкнул он. — Привет, Милана, — Федя шагнул ближе, протянул руку и тихим ласковым голосом забормотал, обращаясь к кошке. Мы с Федей затаили дыхание. Возмущённо зашипев, Милана вскочила, хлестнула себя хвостом по бокам и скрылась в доме. У Феди отвисла челюсть. Я, тщательно стараясь скрыть удовлетворение, отхлебнула сока.  — Ну почему она так ко мне относится? — недоуменно спросил Федя. — Это из-за того, что я долго не приезжал? Она отвыкла от меня? Ты говоришь ей гадости, а она тебя обожает.  — У женщин такая странная логика, — пожала плечами я. — Что нового?  — Предлагаю прогулку в парк. Мама сказала, что сейчас там проходят какие-то фестивали.  — Неплохая идея. *** — Фу, блять, какая гадость, — сморщился Федя и отдал мне моё мороженое, которое я заказала. — Не думал, что ты такая извращенка.  — Нормальное мороженое, — с обидой сказала я. — Тебя никто не просил его есть. Да, возможно, я погорячилась, когда решила взять мороженое со вкусом авокадо, мёда и кокоса, но изначально я думала, что зелёный шарик — это яблоко, а спрашивать было уже поздно, потому что его уже положили в рожок. Но, попробовав, всё было не так уж и плохо, даже вкусно. Мне понравилось. И всё бы ничего, если бы не скептический взгляд Феди, направленный на моё лакомство.  — Видишь стадион? — я киваю и смотрю на ограждённое сеткой поле. — В детстве мы жили на окраине города, в преступном районе. И мои родители решили отдать меня в футбольную секцию этого стадиона, чтобы я не поддавался влиянию плохих компаний. Честно, даже представить не могу, что сейчас со мной было бы, если бы я не начал заниматься футболом, — говорит он, нахмурившись.  — Был бы бедным, никому не известным Федькой, который гонял бы по Саратову на своей крутой «Ладе» и клеил бы местных проституток? — предполагаю я, откусывая мороженое. Федя смеётся.  — Не думаю, мои родители были всерьёз настроены на поступление в МГУ, — пожимает плечами Федя. — Мне повезло, что они послушали меня и дали шанс на реализацию, — я делаю шаг и становлюсь на бордюр, а Смолов придерживает меня за руку. — А что насчёт тебя?  — Меня, в принципе, не спрашивали, чего я хочу. Слишком маленькая была. Да и потом выбора не было. Просто в три года мама вручила мне коньки, и мы отправились на каток.  — Тебе не нравится то, чем ты занимаешься профессионально? — удивлённо спрашивает он.  — Постепенно интерес и жажда достижения цели спадает, потому что ты понимаешь, что сейчас выйдешь на лёд, займёшь призовое место, получишь деньги и поедешь обратно в Москву тренироваться. Всё стало слишком предсказуемо. А это надоедает. Слишком скучно.  — Почему ты так уверена в своих победах? У тебя были сезоны, где ты не занимала первых мест.  — Во-первых, тогда у меня была травма, — обиженно говорю я, — во-вторых, когда я выхожу на лёд, то всё зависит только от меня, и большинство успеха действительно зависит от уверенности, — я хотела привести пример про пенальти, но осеклась. — К примеру, в футболе так нельзя, потому что это командная игра. Мы ещё с минуту стоим молча, опираясь локтями о перила, и смотрим в синеющую гладь спокойной Волги.  — Почему тогда не ушла? Я задумываюсь.  — Я не хотела, чтобы всё то, чему я посвятила своё детство, кануло в лету. Слишком много было потеряно, — вспоминаю отца. Последний раз я общалась с ним в Америке, и это было в марте. Было бы неправильно не сказать, что меня немного расстраивал данный факт, но за годы к этому можно привыкнуть. Как сейчас помню свой первый самостоятельный прилёт в США, где в аэропорту меня встречал отец, которого я сперва не узнала. Да и не сделала бы этого, если бы не табличка, что была у него в руках. Если первые несколько часов нам было о чём поговорить, то оставшееся время мы, в основном, молчали. Не люблю такие моменты, когда нет тем для разговора. В общем, пробыла я там, от силы, дня три, после чего улетела обратно в Москву. Отличная была поездка.  — Что же… — вырывает меня из мыслей голос Феди, и я поворачиваюсь лицом к нему. — Раз у тебя сегодня такой ужасный вкус, то почему бы не взять вату из разных сочетаний? — Я только сейчас замечаю, что недалеко от нас продаётся сладкая вата.  — Не ужасный, а гастрономический вкус, Федь, — наигранно жеманно поправляю я, вызывая на его лице улыбку. — Почему бы и нет? Мы подходим к молодому парню, который, заметив нас, принимает серьёзный вид, что не очень подходит для человека, который просто делает сладкую вату; я хмыкаю.  — Вам с каким вкусом? — спрашивает он. Мы осматриваем предложенный нам ассортимент. Вкусов много, но я заостряю внимание на кокосе, о чём и говорю продавцу.  — Что ты на этом кокосе помешалась? — недоумевающе спрашивает Федя, забирая готовую вату и передавая её мне. На самом деле, я и сама не понимаю, почему мне вдруг захотелось кокоса, но то, что он чертовски вкусный, я распробовала только сейчас. Раньше он не вызывал во мне столько эмоций.  — А что такого? Он вкусный, — пожимаю плечами и отрываю небольшой кусочек, отправляя его в рот. Федя мне не отвечает и сам начинает есть, когда я подношу вату чуть ближе к его лицу. Я с улыбкой кошусь на него. Точнее, на его лицо, которое буквально кричит о том, что он не видит ничего такого вкусного в кокосе и лучше было бы взять стандартную вату. Но, дорогой, ты сам заикнулся об этом. Ешь, теперь, что есть. За размышлениями я не успеваю заметить то, как на меня на всей скорости несётся маленький ребёнок на роликах, который явно не знает, как тормозить. От ужаса мои глаза распахиваются, и я не сразу соображаю, что надо сделать, поэтому не придумываю ничего лучше, кроме как сделать большой шаг вперёд и встать, таким образом, перед Федей. Ужас в виде ребёнка пролетает мимо меня, и я с облегчением выдыхаю:  — Твою мать, прокатило. Не получаю ответа со стороны Феди и оборачиваюсь к нему, уже собираясь пожаловаться на чудом не случившееся столкновение, но закрываю рот рукой, стараясь не засмеяться. Видимо, в процессе моего передвижения я случайно ткнула ватой ему в лицо. На его коже остались кусочки белой сладости, которые он безуспешно пытался убрать, потому что вата только сильнее прилипала.  — Что стоишь? Помоги убрать, — ворчливо сказал он, отплёвываясь от ваты. Я не выдержала. Засмеялась на всю набережную, привлекая внимание людей. Федя сейчас выглядел и беззащитно, и раздражённо одновременно, поэтому его широко распахнутые глаза, видимо, от моей наглости смеяться над ним, были удивлены. Я уже держалась за живот и еле выговорила:  — Что, расплата приходит неожиданно? Разогнувшись, но всё ещё посмеиваясь, я принялась убирать вату с его липкой кожи, а после достала из сумки влажные салфетки, чтобы хоть как-то попытаться убрать это недоразумение. Не лицо, конечно же. Кое-как, но получилось.  — Не желаете ли вы, Фёдор Михайлович, омыть своё прекрасное лицо в водах Волги? — продолжала подтрунивать над ним я.  — Ещё слово, и я окуну в неё тебя, — беззлобно пробурчал Смолов.  — Ой, вы обиделись? Ах, ну да, что же это я. Как теперь с таким осквернённым, сладкой ватой, лицом девок клеить? — я положила руку на его грудь. — Не переживайте, так вы будете казаться им ещё слаще.  — Пиздец, ты такая злопамятная.  — Зато ты теперь это тоже не забудешь. Хотя ты, в отличие от меня, сделал это специально. Дело было два года, а именно — в мой двадцать третий день рождения. Тогда мои друзья и родственники устроили мне сюрприз, поэтому когда я пришла домой, то была невероятно счастлива, увидев всех их в сборе, но ничто не вечно, как говорится.  — А теперь поздравляем именинницу! — Закричала Соня, подходя ко мне и держа в руках торт. С другой стороны ко мне подошёл Федя, который аккуратно придерживал снизу какой-то большой крафтовый пакет, и мне, как девушке, было жутко интересно, что же он там прячет, поэтому было неудивительно то, что я с предвкушением ждала его содержимое.  — Мы все поздравляем тебя с днём рождения и желаем счастья, здоровья, любви и достижения успехов, хотя, казалось бы, куда больше, — я смеюсь и обращаю внимание на Федю, который продолжил речь Сони, но при этом странно улыбался. И это уже тогда должно было навести меня сомнения.  — Также хочется сказать, что весь этот год ты была невероятно хорошей и послушной девочкой, поэтому заслуживаешь небольшое вознаграждение. И всё происходит слишком быстро. Слишком быстро он достаёт из пакета небольшой тортик, слишком быстро подносит его ко мне и слишком быстро впечатывает его в моё лицо, размазывая по нему сливки. После этого случая я сливки не могла видеть ещё долго, потому что тогда испробовала их сполна (и не только ртом). Разумеется, мы свели всё в шутку, но вымывала я своё лицо и волосы достаточное количество времени, так как Федя измазал меня ими от души.  — Ладно, — Смолов поправляет волосы и берёт меня за руку, направляясь ко входу в парк. — Где были родители этого ребёнка, что не уследили за ним?  — Как будто я знаю.  — Никогда бы не оставил своего ребёнка без присмотра.  — О, на двадцать восьмом году жизни задумался о детях. Пора бы, — стоически не обращаю внимания на его пронзительный взгляд.  — Вообще-то, уже довольно долго размышляю об этом, — говорит он. — Но не думаю, что данная ситуация сейчас располагает этим. Постоянные сборы, разъезды, контракты. Перечислять можно долго… Так говорит, как будто бы у него в данный момент где-то есть женщина, готовая в любоё время подарить ему ребёнка. От этой мысли я морщусь и сильнее сжимаю его руку.  — По твоим словам, у тебя никогда нет и не будет подходящего времени. Но другим футболистам это не мешает.  — Да, но… Это как-то странно, когда ты можешь видеть своего ребёнка лишь изредка, в перерывах между сборами или играми.  — У тебя такая профессия, — пожимаю плечами.  — Один из минусов профессии футболиста. Мы садимся на лавочку. Краем глаза я вижу, что ребёнка, который меня чуть не сбил, сейчас ругали родители, снимая с его ног ролики.  — Но знаешь, — произносит Федя тихо, практически неслышно, — я бы очень хотел, чтобы матерью моих будущих детей стала ты. Первые несколько секунд я просто молчу. Я предполагала различные ситуации, кроме такой. Повернув голову в сторону Феди, я вижу то, как он пристально смотрит на меня, и в глазах его я могу рассмотреть нежность, надежду и… боль?  — Я бы очень хотел этого, Ксю, — повторяет Федя. — Я понимаю, что очень виноват перед тобой. Я не буду оправдывать себя или что-то в этом роде, — он нервно поправляет волосы, — но я хочу быть с тобой. Ты, после всего того, что испытала, всё равно разделяла все моменты со мной, помогала, дарила мне свою поддержку, хотя могла и не делать этого. А я вёл себя, как мудак, — Федя горько усмехнулся, а я и не заметила, как с моей щеки упала слеза. — Такого больше не повторится. Во время нашего расставания и дня не проходило, чтобы я не вспоминал о тебе. Ксюш, — чувствую нежное прикосновение к подбородку, и Федя лёгким движением приподнимает мой подбородок, смотря прямо в глаза. — Я — мудак. Но я твой мудак, и я люблю тебя. В глазах стоят слёзы, и я сдерживаю себя, чтобы не моргнуть, иначе я поддамся эмоциям окончательно. Руки трясутся, когда я прикасаюсь ладонями к его лицу, и тихим дрожащим голосом произношу, не сомневаясь в своих словах:  — Я тоже люблю тебя.  — Ксюша… Федя улыбается, держит меня плечи и целует моё лицо. Целует лоб, нос, щёки, подбородок, скулы, вытирая губами слёзы. Впивается в мои губы и прижимает к себе так близко, что я чувствую, насколько быстро у него бьётся сердце. Отстранившись, я обнимаю его, пальцами перебирая короткие волосы, в то время как Федя утыкается носом в мою шею.  — Нет ничего приятнее, чем держать тебя в своих руках, — бормочет он. — Возможно, только если быть внутри тебя, но это уже не так романтично.  — Блять, Федь, — смеюсь я, — такой момент испортил. *** Мы прилетаем в Москву на следующий день, так как сегодня состоится награждение, где футболистов представят званию «Заслуженный мастер спорта». Перед выездом в аэропорт Михаил Николаевич сказал:  — Сынок, пошли они все нахрен. Какое бы дерьмо не случилось, помни — мы всегда будем рядом. И, по-моему, эти слова приободрили Федю, потому что я ещё ни разу не услышала от него причитаний о том, что он не то что не достоин почётной грамоты, но и этого звания. И меня это очень радовало. Означало ли это, что он начинает потихоньку приходить в себя? Однозначно. Футболисты сборной России и представители тренерского штаба на награждении будут облачены в костюмы «Bikkembergs». Все просто и элегантно: приталенный пиджак на трех пуговицах, зауженные брюки, белоснежная хлопковая рубашка и галстук с логотипом бренда. Во всяком случае, на вешалке выглядело идеально, но то, что на Феде он будет выглядеть ещё лучше, я не сомневалась. Я лежала на кровати в квартире Феди и листала журнал, который выкинула сразу же, как только увидела страницу с лицом Смолова, где крупным шрифтом было написано «НЕОПРАВДАННЫЕ НАДЕЖДЫ». Захотелось плюнуть в лицо того, кто это написал. Отвлёкшись на уведомление своего телефона, который сигнализировал мне о новом сообщении, я зашла в профиль своего менеджера, которая прислала мне предложение об интервью и съёмках в нескольких журналах, для одного из которых я уже снималась на обложку. Пообещав написать позже о своём решении, хотя уже предполагала, что снимусь для обоих, я отвлеклась на вошедшего в комнату Федю, на теле которого ничего не было, кроме как полотенца на бёдрах. Он смотрел на меня так, как будто в данный момент я занималась не тем, чем надо.  — Я не понял, — вставая напротив меня, сказал Федя, и теперь уже была моя очередь удивляться. — Ты чего лежишь?  — Извини? Я действительно не понимала, что должна было делать. Планов у меня не было, кроме как проводить Смолова и съездить в свою квартиру за вещами.  — Почему не собираешься?  — Куда?  — Не тупи, Ксю. Я разве тебе не говорил? — я качаю головой. — Игроки могут прийти в сопровождении своих близких. И он говорит мне это, блять, за несколько часов до выезда в Министерство спорта и Кремль? Просто прекрасно. Хотя, к его особенности говорить всё в самый последний момент, я уже должна была привыкнуть.  — Я думала, что приглашены только жёны. И это на самом деле так. Кристина ещё с утра заваливала мой «WhatsApp» фотографиями платьев, чтобы выбрать то, в котором и Путину показаться будет не стыдно.  — Не только жёны, — он садится на кровать рядом со мной. — На девушек это тоже распространяется. Во всяком случае, я не думаю, что тебя выгонят. Лёха Миранчук идёт со своей девушкой, как там её… В общем, не важно. Я молчу.  — Ты хочешь пойти со мной? Уверен?  — Да. А почему нет? Мы, вроде бы, с тобой уже всё решили. Тем более, я думаю, это хорошая возможность рассказать всем о нас.  — Не слишком ли рано?  — Если ты сомневаешься, то мы можем повременить. А я сомневалась. Мысль о том, что сейчас все СМИ сойдут с ума, меня не воодушевляла. Но если смотреть с другой стороны, то долгое затягивание, наоборот, могло сыграть с нами злую шутку.  — То есть, ты говоришь мне это только сейчас? — спрашиваю я и получаю довольную улыбку Смолова, который кладёт мои ноги к себе на колени. — Говоришь тогда, когда я лежу здесь, в твоей квартире, без макияжа, причёски и, в конце концов, без нормальной одежды? — под конец я практически взвизгиваю. Я думаю, что каждая нормальная девушка испытывала бы такие эмоции, как я, потому что данная ситуация подразумевала именно такой исход. Я жутко не любила, когда сообщают в самый последний момент, но этот случай даже превзошёл поездку в Саратов.  — Неужели у тебя нет сейчас подходящей одежды в чемодане?  — Хочу напомнить, что этот чемодан сопровождает меня ещё с Сен-Тропе, и, кроме летней одежды, там ничего больше нет. Да, я могла съездить в свою квартиру, но, учитывая уровень пробок, приехала бы я обратно только к началу награждения.  — Можно легко решить эту проблему, — пожимает плечами Федя. Для него, я так понимаю, эта ситуация вообще никакой роли не играет. Конечно, что ему стоит подготовиться? Расчесался, оделся, обулся. И всё. Молодец.  — Я позвоню Лене, она, судя по всему, сейчас в ГУМе. Купит тебе что-нибудь. Если я правильно понимала, то говорил он сейчас о своём пиар-агенте, незамужней женщине, которую я никогда не любила по причине того, что она постоянно вешалась на Федю. И единственный вопрос у меня сейчас был такой: откуда он, чёрт возьми, знает, что эта женщина в ГУМе? Видимо, на моём лице ясно выразились все мои эмоции, потому что Смолов поспешил исправиться:  — Я просто смотрел её инста-сторис. Ну так что, я звоню? А что мне ещё остаётся? Пока Федя говорит с Леной по телефону, называя ей мой размер одежды, и спрашивает у меня, что именно я хочу, я думаю о том, что лишь бы она не купила какую-нибудь безвкусную вещь, что было бы весьма свойственно для неё. Не то что бы у неё не было вкуса, нет. Если только чуть-чуть. Благо, ЦУМ находился относительно недалеко от района, в котором находилась квартира Феди, поэтому не прошло и часа, как раздался дверной звонок. Я в этот момент красилась, поэтому дверь открывал Смолов. Послышался чересчур писклявый голос Лены, и меня чуть не перекосило, когда я услышала его. Наверное, стоит упомянуть также и то, что нормального зеркала у Феди в квартире не было. Только если в ванной комнате, но там бы мне пришлось тянуться через раковину, чтобы хорошо накраситься. Поэтому сейчас я сидела на полу в одной из гардеробных Смолова. Лена зашла в комнату как раз тогда, когда я наносила матовую нюдовую помаду на губы. Честно, я пыталась искренне улыбнуться, но когда увидела в её руках большой чехол с брючным костюмом, моя улыбка стала сникать так же быстро, как и её начала появляться. Он был розовый. Я ненавижу розовый. Сладкий, приторный, бесхарактерный, притворно-наивный, наигранно-детский, слабый и, по сути своей, блеклый, пустой, неживой. Он ассоциировался у меня именно с такими качествами, и я с этим ничего поделать не могла. Единственные случаи, когда я могла использовать розовый цвет в своём гардеробе, были тогда, когда я снималась для реклам или обложек, но в повседневной жизни я его никогда не носила.  — Спасибо большое, — вопреки всему говорю я и забираю из её рук костюм.  — Так значит, вы снова вместе? — интересуется она.  — Да.  — Неожиданно.  — Бывает, — хочу поскорее избавиться от её присутствия здесь. — Ты не могла бы выйти? — указываю на это розовое недоразумение.  — Разумеется. Хоть в чём-то этот костюм помог. Надевая его, я на всякий случай проверяю размер, потому что в районе груди было немного тесно, чего раньше я никогда не замечала. Выглядел костюм даже симпатично, и я решила, что один день в нём точно можно пережить.