Лишняя

— Раб! Неси аптечку! — рыкнул страдающий я, баюкая в ледяном горохе поврежденный палец. Алеша очень странно, как-то неуважительно зыркнул и вместо того, чтобы мчаться принести требуемое Господином, плавно опустился передо мной в позу покорности, склонив вихрастую русую голову. Права голоса я парню до сих пор не дал и не собирался, вроде, меня не-детски штырило, когда тот разговаривает лишь мимикой и жестами, но тут будто торкнуло. — Ты хочешь что-то сказать? — пробурчал я, ставя обутую в грязный ботинок ступню между Алешиных раздвинутых коленей. — Говори, разрешаю. И на меня смотри, на полу ни соринки нет, ты его утром тщательно вымыл. Алеша едва слышно выдохнул и неуверенно поднял влажно мерцающие глаза. Кроткий, запуганный злым волком олененок Бэмби. Наверно, тот пламенный взгляд полминуты назад мне причудился. — Говори! — я повысил голос, подпустив в интонации строгости. — Онемел, что ли? Раб куснул губу, опять вздохнул и спросил почти шепотом, как-то картинно, показушно пугаясь: — Зачем Господину аптечка? У Господина ниоткуда кровь не течет… Блядь. А ведь презренное насекомое глаголило истину. Не нужна мне аптечка, бинтовать целый, ушибленный палец — смешно. Лучше плюну и глотну вискаря. М-м-м, глотнул. Из горла, как и прежде, стакана-то не было. Скривился — крепко, вискарь обжег язык, небо и горло, и — меня повело вбок. Благодарить раба за науку я не собирался, много чести, обойдется, но парень смотрел такими глазами… Воплощенная невинная робость, готовность угодить была написана на его смазливом, разрумянившемся от алкоголя лице неоновыми светящимися буквами. Прелесть, а не раб. Мокрая мечта любого Доминанта, даже в майке и гамашах. Домашний, податливый, теплый. Мой. В общем, торкнуло меня, невольно залюбовавшегося Алешей, капитально, в паху резко потяжелело, рот наполнился голодной слюной. Время ужинать, ага. Кем-то молодым, стройным, охочим до порки. И чтобы — вдосталь, и чтобы кто-то по-кошачьи прогибался в пояснице, трепеща в ожидании каждого удара, и вилял разогретой пятой точкой, служением вымаливая «еще» и сильнее. Да. — Алеша, — приказ вылетел без участия разума. — Раздевайся догола, галстук оставь. Встрепенувшийся Алеша выполнил мое пожелание с воистину сверхзвуковой скоростью. Забавные, уютные майка и гамаши парня комом улетели в угол к ранее сваленным там мной курткам, и раб застыл, прекрасный в своей первородной наготе, — это если без галстука, но галстуки — мой фетиш, просто примите, — уронив расслабленные руки вдоль тела. Уже вполне возбужденный — крупный, идеально прямой, обрезанный Алешин член уставился на меня с бордовой головки темным круглым глазком уретры. В этом глазке медленно набухала мутноватая белесая капелька. «Провокация»! — взвыла моя узревшая сию красоту похоть. Э-э-э, нет, так не годится. Я давно не подросток — спускать от вида красивой жертвы. Чем бы тебя приструнить, похоть, иначе сессию сорву преждевременным позорным взрывом. А Алеша определенно настроен на более-менее длительную игру. Разочаровать малыша? Никогда. Ведь он — мой малыш. Целых полгода мой. Не хмурься, олененок Алешенька, будет тебе сессия. Только переоденусь в латекс. — Вы куда, Господин? — дернулся сабмиссив на мое, с пошатыванием, поползновение в сторону спальни. — Господин, можно вашему рабу сначала быстро в душ? Ваш раб плохо пахнет и не растягивался… Блядь. Дал разрешение болтать, называется. Хотя — не зря дал, без слов подобное объяснять сложновато. Вот как показать хозяину жестами необходимость сделать клизму? Стоп машина. Надо обмозговать. Эм-м-м… Алеша, позабыв, что он раб и Бэмби, уставился чуть ли не в упор, пытался понять, с чего Господин вдруг застыл статУей с выпирающим в паху бугром хуем, стеклянно выпялившись на вешалку. Переводил растерянный взгляд с меня на вешалку и обратно, вздернув густые дуги-брови. Туда — обратно. Туда — обратно. Рот буквой «о». Зрачки — расширенные, пульсируют. Решал загадку моего стихийного остатуивания. Загадка не решалась — в районе вешалки не маячило ни привидений, ни прочих потусторонних объектов, и вскоре парень сдался. — Господин? — окликнул робко, бледнея и покрываясь зябкими пупырками страха. — Вам плохо? Раб принесет водички? Я вынырнул из грозящих разрушить планы на вечер дум, глотнул вискаря и протянул бутылку мило помаргивающему Алеше. Точнее, куда-то примерно в Алешином направлении, что-то приключилось с моей наводкой координации. Вискарь приключился, что-что. Вторую бутылку распечатал напрасно. Сам бухаю, а раб-то трезвеет. Мой оленюче-Бэмбевый, заботливый раб. Замерз, вот, голопопый, в галстуке. — На, — велел. — Пей, насекомое. Алеша аккуратно вынул пузырь из моей нетвердой руки, мягко, доверчиво улыбнулся, выдохнул и основательно хлебнул из горлышка. С напряжением, потерев ходящий вверх-вниз кадык, проглотил вискарь. Скривился точно так же, как кривился при каждом глотке я, поводил сморщившимся носом из стороны в сторону и за неимением рукава занюхал галстуком. Галстук. Ох. Однотонный черный, в меру широкий галстук на напряженной светлокожей шее парня, спускающийся от этой шеи к его бурно вздымающейся груди между выступающими ключицами и бежевыми сосками к поджавшемуся, плоскому животу. Сексуальный фетиш одного пьяного Доминанта в голубых гамашах с начесом. Подавшись вперед, я жадно цапнул галстук в горсть и потянул к себе. Алеше холодно, а меня облило жаром. Я — Господин. Я повелеваю. Но гамаши… В гамашах ощущения не господские. Мужик и мужик. Не взлетается. — На четвереньки, насекомое, — я задышал часто-часто, стиснул зубы, — и ползи в ванную, виляя жопой. На подготовку — пятнадцать минут. Чтобы облачиться в черный латекс, мне, трезвому, требуется восемь. По идее, пьяный успею за четверть часа. По идее... Угу.