Лишняя

Лежащий на кровати кверху нашлепанной до пунцовости жопкой Алеша непочтительно хихикал над моими неуклюжими попытками его связать. Парню было щекотно, он веселился. А я бесился — меня, МЕНЯ, мастера Доминанта, не слушалась веревка. Гадина словно обрела вдруг собственные жизнь и волю и творила ерунду — не ложилась туда, куда я пытался ее намотать, и норовила опутать не Алешины, а мои руки и ноги. Обидно чуть ли не до слез. Я же всегда раньше дружил с веревками! Это проклятый вискарь виноват! Вот, опять — предназначенная для щиколотки сабмиссива петля соскользнула и обхватила мое левое запястье. Да что за безобразие… Заколдованная... — Господин, — Алеша, подлюка, которому я, вообще-то, запретил разговаривать, повернув ко мне разрумянившееся лицо, ржал в кулак. — Может, обойдемся без связываний? Вашему рабу больно видеть, как вы мучаетесь! — я гневно зазыркал, оскаливаясь, и парень продолжил сквозь хохот: — Ну хотите, ваш раб сам себя свяжет? Только не расстраивайтесь, пожалуйста! Утративший робость Бэмби пьяный малыш так заразительно смеялся, так задорно блестел глазами, что рассердиться на него не получалось. Заботится обо мне, чтобы я не напрягался понапрасну. Приятно. Но… Упрямство родилось вперед меня. — Захлопни пасть! — грозно навис я над парнем. — Я Господин! Я решаю! Ответом было задорное подмигивание. — Конечно, Господин, решаете вы и только вы, — Алеша затыкаться не собирался, лучезарно лыбился майским жуком на навозной куче. — Давайте вы вашу петлю приподнимете, а я в нее суну руку, потом — вторую, потом — третью? Язык у Алеши заплетался примерно как и мой. Ну лишняя была вторая бутылка вискаря, лишняя! Я чуток поразмыслил над предложением раба, признал его разумным и закивал тупящим китайским болванчиком, вяло соображая, откуда Бэмби возьмет третью руку. У людей — две руки. Может, саб имел в виду и мои руки тоже? Обойдется, я его к себе привязывать отказываюсь. Соорудив новую петлю взамен распустившейся, я приподнял ее, как присоветовал Алеша, и началось уморительное цирковое шоу под названием «попади пляшущей лапкой в пляшущее колечко». Раб преуспел с пятой попытки, и мы оба разразились радостными воплями «Победа!», уже не разбирая, кто из нас Верх, а кто низ. Какая, к черту, разница, ведь сложнейший фокус наконец удался! Даже обнялись, счастливые, и, завалившись на подушки, поцеловались. М-м-м, поцеловались… Сосались минут пять, не меньше, как обычные любовники. Алеша непочтительно, со сладкими гортанными пристанываниями, покусывал меня за губы и кружил мой язык своим… И мне это, — о кошмарики, — невъебенно нравилось. Просто обнимать льнущего Алешу, просто неспешно, тягуче-чувственно целоваться с ним без деления на подчиняющих и подчиняющихся. Совсем допился. Когда развлечение надоело, я оттолкнул позабывшего про место раба и сел рывком. — Наглеешь, — сообщил ему, облизывающему распухающие губы, без злобы. — Пользуешься моей невменяемостью. Алеша смотрел кротко, улыбался светло-светло. — Я люблю вас, Господин, — сказал вдруг тихо и на удивление четко. Я, конечно, расслышал и внутренне расцвел, но изобразил глухого, нацепил на физиономию маску безразличия. Никто из рабов не признавался мне в любви, никогда. Это — первый раз. Господи, кайфово-то как… И вдвойне кайфово, что признался именно Алеша. Мой… тропический трепетный бабочка. Сабмиссив держал у груди руку с затянутой на запястье веревочной петлей. Терпеливо ждал продолжения сессии и наверняка жаждал порочки. Больше никогда не назову малыша ни насекомым, ни вонючим говном. Разонравилось, ага. Стоп. А как тогда его называть, особенно провинившегося? Бля, задачка… Оказалось, я разговариваю вслух — выражение лица у Алеши стало весьма занятное, даже охуевшее. — Если заслуженно, называйте и говном, и насекомым, Господин… — раб приподнялся на локте, осоловело моргал. — Еще — падалью, глистом, червем, — он с явным удовольствием загибал пальцы, перечисляя возможные унизительные варианты, — вшой, гнидой, использованнным гандоном, скунсом, обоссаной тряпкой, грязной шлюхой… Меня от всяких таких словечек впирает до звездочек… Я теребил напульсник, не врубался — идиот идиотом. Алеша — сабмиссив-мазохист. Чему удивляться-то? Его по определению должно впирать от подобных ругательств. Проклятущий вискарь. С сегодняшнего вечера я — трезвенник. Хватит позориться перед собственным нижним. — Господин… — Алеша гладил, гладил меня по бедру тыльной стороной кисти, и мою мятущуюся, взбаламученную душу обволакивало покоем. — Вы уверены, что, связав, после сможете развязать вашего раба? Отличный вопросец задал, браво. Нет, Господин не был уверен. Совсем-совсем. А раз не уверен, связывание стоит отложить на следующую сессию, ведь главные принципы БДСМ — осторожность и разумность. Не навредить нижнему необратимо, случайно не покалечить. Выпорю саба не связанным. — В коленно-локтевую. Стоп-слово помнишь? Плавно перетекший из лежачего положения в заказанную мной позу Алеша хмыкнул, утыкаясь мордахой в скрещенные запястья, «берет» и дразняще завилял отставленной задницей. Молил о боли, лапочка. — Разрешаю стонать, — я поднял с простыней линейку. Помахал ею в воздухе и обманул — с отмашкой хлопнул раба по ягодице ладонью. Еще хлопок, еще, еще, постепенно ускоряясь… Перед поркой требуется возобновить разогрев — пока мы болтали, Алешина жопочка остыла и побледнела. Красненькая куда аппетитнее и меньше шансов наоставлять на ней грубых, не сходящих по неделе следов. Алеша блаженно всхлипывал, откровенно наслаждаясь ощущениями, выписывал пятой точкой восьмерки, периодически поощрительно подаваясь телом назад, навстречу сыплющимся ударам. Я забалдел от издаваемых им заводящих, необыкновенно музыкальных мурлыкающих звуков, поплыл, пьянея без алкоголя и вспыхивая жаркой похотью. Малышу хорошо — и мне хорошо. Ахх… Поджарив задницу любовника до нужной кондиции, я вспотел, запыхался и возбудился — аж пар из ушей попер. Тяжелая работа — сдерживать желание, в паху уже распирало, налившийся кровью член пытался прорвать латекс ширинки и пульсировал. Рано для ебли, ох, рано. Или не рано? Эта сессия в любом случае наперекосяк и не похожа на настоящую сессию, так, непонятное бултыхание между ржачкой, трепотней языками, ванильными нежничаниями и Тематическими потугами. И, о ужас, я тащусь от подобного страннейшего сочетания. Я, взрослый Повелитель рабов, Доминант и Деспот, в Теме девять лет, несмелым, испуганным шепотом заявляю: сегодняшняя безумная не сессионная сессия — самая кайфовая в моей Тематической жизни. Никогда не испытывал настолько пьянящей, абсолютной свободы и так не раскрепощался, никому ничего не должный, кроме Алеши. Никогда не ощущал столь полного слияния с нижним. Налажавший с пьяных глаз кучу постыдной, проигнорированной рабом хуйни. Босой, толком не одетый для сессии, вооруженный лишь непослушной нейлоновой веревкой, пустеющей бутылкой вискаря и линейкой. Окрыленный Алешиным признанием в любви и вознесенный на небеса. Сюрпризом обретший нечто несравнимо более ценное, чем безраздельная власть — взаимность? «Э-э-э, да я, кажется, влюбился в тебя, Алешенька», — пробно подумал я, и мысль не вызвала отторжения, уютно примостилась где-то в сердце родным пушистым котенком. Не подозревающий о совершенном мной поразительном открытии сабмиссив восторженно охнул в голос — я шлепнул его по ягодице линейкой. Пока не слишком сильно, скорее, играясь и примериваясь. Любимый. Никому не отдам и никуда не отпущу. Запру, прикую к батарее. Мой.