Лишняя

Алешины пунцовые, в багрово-синюю полосочку, полужопки обжигали. Я увлеченно, с наслаждением наглаживал их ладонями то по часовой стрелке, то против часовой и мял. Закапывал вздрагивающую, напрягающуюся и расслабляющуюся в такт моим движениям спину парня слюной и умирал — хотел расстегнуть ширинку. Но как это сделать, если обе руки заняты? Правильно, вспомнить, что у меня, вообще-то, есть раб и приказать ему вжикнуть молнией. На первый взгляд — проще простого, но лишь на первый. Алеша-то в коленно-локтевой позиции стоит, а я — на коленях точнехонько за ним, трусь твердым пахом о вихляющуюся задницу любимого. Чтобы малыш расстегнул мою ширинку, во-первых, я должен отлепиться от его пятой точки, во-вторых, рабу придется сменить позицию и повернуться ко мне лицом. Нужно собрать в кулак волю, на полминуты перестать ласкать Алешину жопку и обслужить себя самому. Только вот как? У Алеши невыносимо сладкая жопка, кожа наощупь словно шелк — не оторваться. — Господин, — выстанывал сабмиссив на разные лады, крутя этой жопкой в опасной близости от моего возбуждения. — Господин… Засадите мне, Господин… Умоляю… Я сейчас умру… Уф-ф-ф, я бы засадил… Если бы кто-нибудь добрый проявил ко мне участие и высвободил мой готовый лопнуть член из латексного тесного плена. Ладно, не высвободил, я и сам справлюсь, от Алешиной пятой точки оттащите за волосы? Ну, хотя бы назад отпихните и придержите от раба на некотором расстоянии секунд двадцать? М-м-м, доиграюсь — спущу в штаны. Сообразивший — со мной что-то неладно, Алеша обернулся через плечо. Парень в кровь изгрыз губы, чтобы не выть от желания заполучить мой член в анус, явно сдерживался из последних сил. Глаза у него были шалые-шалые, чуть ли не бешеные, подернутые пеленой страсти, с расширенными, мутноватыми бездонными зрачками. — Ваш раб подыхает, Господин, — с горячечным всхлипом пролепетал плохо соображающий, давным-давно позабывший про всякую субординацию и про то, кто здесь хозяин, бедолага. — Зачем вы меня мучаете? Позвольте кончить, снимите резинку… Да, я перед тем, как приняться нежить Алешину поротую вдоль и поперек жопку, надел малышу резиновое колечко. Жаль, себе тоже не надел, не подумал. Ой, спущу, ой, опозорюсь. Впору кричать СОС, но бессмыссленно — кроме меня и раба, в доме никого нет. Не прибежит на зов спаситель, не выручит в щекотливой ситуации. Осенило внезапно — ы-ы-ы, рук-то у меня, пьяного идиота, две! Левой преспокойно, с кайфом, продолжу мять левую ягодицу саба, а правой — расстегну ширинку. Намечено — исполнено. Обретший долгожданную свободу член выпрыгнул, как подброшенный пружиной, и с шлепком приклеился к низу живота. От его залупившейся бордовой головки тянулась ниточка преэякулянта. Бля, протек — в штанах спереди чуть ли не хлюпает. Алеше завтра придется замывать губкой с мылом в тазике — в стиралку латекс не засунешь. Ну и замоет. Завтра же, не сегодня. Сегодня у нас сессия. Обалденный у меня стоячино, он — не латекс, а Алешина жопка — не стиралка, ахха. — Я не вижу твою дырку, — велел я рабу хриплым, срывающимся голосом. — Покажи мне ее, грязная шлюха. Парень уткнулся мордахой в подушку и быстро-быстро подчинился: положил ладони на булки и развел их в стороны, демонстрируя требуемое Господином — блестящий от смазки, заткнутый черной силиконовой пробкой вход в рай. Я, дуреющий от открывшегося потрясающего зрелища, икнул, повинуясь внезапно возникшему желанию, наклонился и кончиком языка обвел натянувшийся вокруг пробки воспаленный кожный валик. Откликаясь на прикосновение, Алеша вздрогнул и издал горлом низкий вибрирующий стон. — Еще, Господин, — донеслось до меня его задушенное. — Христом Богом умоляю — еще… М-м-м, малышу определенно понравилось. Я повторил незамысловатую интимную ласку, потом ухватил зубами пробку за выступающую наружу часть и задвигал головой. Естественно, пробка тоже задвигалась. Алеша громко, гортанно вскрикнул «Ах-х, да-а-а!» и выгнул горбом спину, окончательно теряясь во времени и пространстве. Как же меня невероятно мощно вперло от этого вскрика… Вру. Сначала вперло от стона, а вскрик доконал, отключая и без того основательно закороченные алкоголем и похотью мозги. «Ебать тебя раком, сучка!» — мысленно взвыл я лосем в гоне, выдергивая пробку и резко, так, что хрустнули позвонки, распрямляясь. Выкинул вперед руку с хищно скрюченными пальцами, — МОЕ!, — коршуном вцепился в растрепанную Алешину пышную, специально отрощенную для меня шапочкой на макушке шевелюру, сто процентов причиняя боль, потянул, сближая наши тела. Сабмиссив потек расплавленным воском, приподнимая торс, покорно принимая навязываемую неудобную позу с опорой на колени, фактически подвешенный мной за волосы под углом к постели. — Сильнее, — охнул и затараторил, захлебываясь, — сильнее, Господин, пожалуйста… Бейте ваше ничтожество, не жалейте, бейте… Выбейте из меня всю дурь вместе с говном… Я обожаю, когда больно… Ненасытный мазохист заполучил новую порцию мук и забалдел в предвкушении жесткого траха на грани изнасилования. Доведу до оргазма и возобновлю порочку линейкой. Щедро подарю плавающему у края сладостного эндорфинного забытья любимому сабспейс и воздержусь напоминать забывшемуся Бэмби — раб не должен говорить о себе в присутствии Господина «я» и «меня». Сейчас бесполезно воспитывать, Алеша не услышит, не воспримет. Завтра.