Семейные ценности

Они жили здесь очень долго. Когда-то это место притянуло их, как притягивало грозы и пчел, отталкивая все прочее, даже течение времени, и удержало в себе. Оно было приятным — не рай на земле, но урожай ягод и грибов поспевал здесь раньше и не отходил дольше, лето было длиннее на целый месяц, а зимы были по-сибирски холодными и снежными. К ним люди были привычны. Зачем бы они ни искали себе нового дома, здесь их никто не тревожил. Они могли жить спокойно. Они рождались, они умирали. В этом месте можно было заблудиться на ближайшей к деревне поляне, если не ходить по ней с детства; тропы и дни путались. Иногда в ночном небе стояли дневные огни, и сначала люди боялись смотреть на них. Казалось, оно поглощало и выплевывало само себя, и позже, когда над ним будут пролетать самолеты, приборы станут сходить с ума. Оно не хотело здесь чужих. Оно их ело. Его люди умирали, но никогда не уходили. Женщины порой видели краем глаза их вытянутые фигуры, следующие за ними по воду к ручью или по ягоды; иногда мертвые убивали их. Тело находили раздавленным, вплюснутым в землю — потом среди женщин появились те, кто мог чувствовать, что такое произойдет, и предостерегать других. По ночам вокруг деревни было больше смутных силуэтов до неба, чем было деревьев днем. Но это почти не мешало; не больше, чем метель или дождь. Они полюбили смотреть на ночные огни. Те двигались в небе, но никогда не приближались, занимаясь своими делами. Люди их не интересовали, но когда люди смотрели на них, это место входило глубже в их кровь и кости, как входило вместе с туманом, летним солнцем, урожаем, выросшим на его почве, добычей, пойманной в нем, ее глаза навсегда застыли, запечатлев в себе его вид и сущность. Возможно, оно не специально изменяло их. Возможно, оно даже не заметило их, им просто повезло закрепиться в нем, сделать своим домом. Но чем дольше они смотрели и слушали, чем больше их мертвых, с каждым поколением изменявшихся все сильнее, стояло по ночам над домами, безымянных, молчаливых и бесцельных, навсегда заблудившихся в тропах, и чем глубже новые поколения проникали своими корнями в почву, тем сильнее они изменялись. В конце концов они узнали, куда им идти, и заплатили за это. Виктор проснулся от боли в бедре. Оно ныло уже некоторое время, все настойчивее привлекая к себе внимание, но тяжелый, муторный сон не отпускал его, пока позавчерашнюю рану не обожгло сухим воспаленным жаром. Виктор со стоном приподнялся; к пульсации бедра, наводящей на мысли о гангрене, добавилась еще и похмельная головная боль. — Вот же… — каркнул он, неловко садясь у шкафа и обводя залитую солнцем комнату взглядом. — Черт, ну и приснится… Ему нужно выпить чего-то, желательно соленого, прополоскать рот, обнесенный шершавым налетом, нужно набраться решимости осмотреть ногу. Поднапрягшись, он встал, держась за шкаф; шаркая и матерясь вполголоса, добрел до кухни, где и рухнул на стул, дотянувшись до холодильника уже сидя. Эти кульбиты не нравились его желудку, но тот держался. Хлеба на столе больше не было; это Виктор заметил, когда изучил все три полки холодильника, смирился с тем, что вчера он не позаботился о себе сегодняшнем, и, сползя с табуретки, достал банку огурцов из нижнего шкафа и высосал ее досуха. Его не волновало, что хлеба больше не осталось — плевать, даже с больной ногой он лучше сходит до магазина. Тот, кто его съел, вызвал новый рвотный позыв. Мало ему людоеда в квартире, так еще и его родственники снятся. Виктор сунул в рот корнишон и откинул голову на стену, закрыв глаза. Детали сна уже растворялись в утреннем воздухе, и слава богу — была там какая-то муть про то, что стало с деревней в конце, для чего их тела стали раздуваться и умирать в муках. — Дискавери, блять, — собственный голос, пускай хриплый и слабый, казался таким родным. Виктор съел еще пару огурцов, стараясь не развивать дальше эту ассоциацию. Она казалась пугающе адекватной; если хорошо покопаться в ней, поймать смутные воспоминания о какой-то документалке, которую он смотрел сто лет назад, то можно было раскрутить уходящий сон. Не сейчас. Боль, кажется, утихала, и Виктор ощупал рану кончиками пальцев. Что там говорили на парах безопасности жизнедеятельности? Те казались такими же далекими, как и основание деревни, но бедро оказалось не таким раздувшимся и воспаленным, как ему казалось со сна. Его подергивало, конечно, и его стоило продезинфицировать, но гангрены пока не было. Господи, ну кто в двадцать первом веке умирает от гангрены. Если Андрей все еще был в квартире, то он не издавал ни звука. Виктор припоминал свое вчерашнее раздражение, то, как атаковал его, и испытал что-то вроде благодарности за то, что тот его не прирезал. В конце концов, что может быть легче — прокрасться к беспомощному пьяному, достать нож… Его прошиб холодный пот. Он же не нашел нож? За это время он мог обшарить всю кухню, сделать себе целый арсенал. Виктор рывком поднялся на четвереньки и распахнул шкафчик с мусорным ведром, потом обшарил стол, приподнял ноутбук. Грохнул ящиком шкафа так, что посуда зазвенела; сполз обратно на пол, обхватив себя руками. Утренняя прохлада пробирала до костей. Ножа не было. Все остальное, кажется, было на месте — кухонные ножи, молоток для отбивки мяса, все. Виктор закрыл глаза, теперь до тошноты чутко прислушиваясь к квартире. Нет, если поразмыслить, то Андрей мог бы убить его спящим, если бы захотел, но он не сделал этого. Возможно, он ушел. Что ему делать здесь? Конечно, он просто забрал свои вещи (и чужой хлеб, мелочно подумалось Виктору), и ушел искать свою сестру. Как ее? Аня? На ногу лучше было не наступать, от этого она начинала пульсировать еще сильнее. Насколько жутко она выглядит?.. Виктор проковылял в коридор и подергал дверь ванной. Заперто. Он все еще здесь. — Андрей? — рот пересох от волнения. Внутри что-то зашуршало, и надежда на то, что все это закончилось без его участия, окончательно умерла. — Мне… надо войти. Извини за вчерашнее, я… Он извиняется перед каннибалом. Перед человеком, который свежевал других людей, а потом сидел у костра и ел шашлык из них. Виктор закрыл глаза. По крайней мере, этот человек его не убил. Возможно, все не так плохо, как ему кажется. Внутри снова какое-то движение, потом что-то загремело по фаянсу раковины. — Андрей? Все нормально? — он постарался сделать голос доброжелательным и уверенным, хотя он и отдавался в голове пульсацией. — Мне нужно умыться. Открывай. — Ты трезвый? — помолчав, спросил тот. У него были интонации недоверчивого ребенка, и Виктору вдруг вспомнилось, как Андрей вчера сжался в углу, когда увидел его пьяного. Настолько боится, хотя мог справиться с ним голыми руками и самого втолкнуть в ванную? Логики им обоим не было занимать. Что-то случилось по дороге из деревни; что-то, что подтачивало способность действовать, принимать решения. Сопротивляться. Задвижка щелкнула и Андрей изучающе взглянул на него из темноты. На секунду Виктору показалось, будто его глаза сверкнули, как у животного, отражая свет; разумеется, это было неправдой. Тот вдохнул его запах и сморщился, хотя из ванной густо пахнуло немытым телом. Виктор даже передумал входить — и зачем он вообще полез к нему, сидел бы и дальше в своем заточении. — Надо решить, что делать дальше. Пойдешь к своей сестре? Это решение все еще казалось самым простым. Почему он вообще вчера потащил его с собой? Мог бы высадить из машины и отправить разыскивать Веру — да, точно Веру — самостоятельно. Умывшийся и почистивший зубы Виктор стоял спиной к плите, глядя на ссутулившегося у стола Андрея. Подумать только — не помыться за целую ночь в ванной. Животное. И как он там спал? Комната была тесная даже для Виктора. — Что ты собираешься делать? Андрей пожал плечами, не отрывая взгляда от столешницы. Бутылку водки пришлось убрать — когда он ее увидел, то впал в ступор и чуть снова не вернулся в ванную. Виктор предпочитал, чтобы потенциально опасные люди не запирались в его санузле. — Ты хотел найти сестру, верно? Давай я отвезу тебя к ней. Она писала, где обосновалась? — Виктору пришла в голову еще одна мысль. Вряд ли Вера избавилась от каннибальских наклонностей; если ее еще не поймали, то, вероятно, стоит посмотреть, где в последнее время пропадали люди. Андрей как-то неуверенно кивнул. На его лицо свешивались волосы, но на секунду Виктору показалось, что его глаза подозрительно блестят. — И в чем проблема? — сейчас Андрей казался таким человечным. И в общем-то он не сделал ему ничего плохого — ну да, его двойник был не настолько дружелюбным, но от той галлюцинации Виктор уже отошел. Он может себе позволить отнестись к нему с пониманием. — А если не возвращаться к ней, — Андрей заговорил не сразу, и эти слова дались ему непросто. — Тогда ведь все снова начнется. Ох уж эти убийства невинных людей и поедание их мяса, чуть не вставил Виктор. Хотя он выпил таблетку от головной боли, когда он думал о деревне, в затылке снова просыпалась ноющая тяжесть. — Я не очень хочу. Я… Ему нравились машины. Когда с их хозяевами заканчивали, то откатывали их поглубже в лес — если знать, куда идти, то можно было найти пару свалок из их остовов. Андрей любил проводить там время. Если бабушка с утра не говорила, что нужно ждать гостей, он брал с собой радиоприемник и уходил на одну из них на целый день. Там было спокойно, и помехи в передачах были не такие сильные. Иногда его сопровождали дети. В деревне особенно не следили за отцовством, воспитывали сразу все и всех, но он смотрел на двоих шестилеток, копающихся в кучах деталей, и что-то внутри него отзывалось. Такие дни были лучше других. — Погоди, у тебя были дети? — Виктор окинул его взглядом и хмыкнул этому открытию. В общем-то это было логично… Андрей сухо кивнул, и от его лица сделалось не по себе. Точно. Если та двойня и была от него, то она осталась в сарае. Возможно, он убил ее своими руками. Мигрень переползла на виски. Виктор поморщился и выудил из кармана блистер аспирина. Одной таблетки ему явно не хватило — перед глазами мелькали вспышки, странным образом не отвлекая от рассказа Андрея, даже не мешая додумывать подробности для блога. Что слушать, ему было все равно. В деревне ловились мало какие волны, и звук часто прерывался белым шумом, но слышать другие голоса было облегчением. Он как будто был рядом с ними, там, где бы они ни находились. Как будто деревня не была всем, что он увидит за свою жизнь. Сначала он думал, что умрет вместе с ней. Что его настигнет что-нибудь, когда он будет ночью идти вдоль дороги — бабушка не хотела, чтобы он уходил, но она же говорила, что он не сможет остаться. Он больше не принадлежал этой семье, и все еще не принадлежал другому, внешнему миру. Когда около него остановилась машина, он правда верил, что ни он, ни водитель не смогут уехать оттуда. Ему было все равно; его Аня умерла два дня назад, те двойняшки тоже. Все умерли. Больше никого не осталось. Говоря медленно, тихо и неуверенно, Андрей машинально теребил тряпку на большом пальце. Потом не выдержал, размотал ее и откусил запекшуюся у ногтя кровь. Он хотел к Вере, потому что так они могли бы продолжать жить, как в деревне. У них могли быть их старые обычаи, их маленький мир. И можно сохранить кровь — да, у него она грязная, но его дети смогли уйти со всеми остальными. Должно быть, примеси в них было совсем мало, и он все-таки может продолжить род с Верой. В деревне были свои ценности, они знали, что делают и зачем; когда городские пытались разговаривать с ними, их доводы были такими слабыми. Мягкотелыми. Иногда этих людей становилось жаль, Андрею даже думалось о том, чтобы выпустить их, отвести к еще неразобранной машине и дать шанс уйти, но это говорила в нем такая же слабая и безвольная кровь его отца. Он мог бы уйти к Вере, стараться жить по правилам… — Но эти журналы… — закончил он, впервые оставив в покое свой палец. Виктор кивнул, лихорадочно собирая текст в своей голове. Куда засунуть откровение про машины? Интересный ход — сказать, что «За рулем» может пробудить в дикаре тягу к новой жизни. — Не думал, что ты умеешь читать. Но это все упрощает, — не выдержав, он развернул к себе ноутбук и открыл крышку. Голова все так же ныла, но это ничего. Если он правильно понял, Андрей и сам не хочет никого убивать, и, наверное, есть какой-то способ вернуть его в общество. — Должны быть какие-то социальные центры, тебе там должны помочь. Не любишь алкоголь — отлично, не сопьешься, найдешь работу на СТО и заживешь как человек. Голос срывался от облегчения. Ладно, в полицию он не пойдет, фото трупов удалит, а рассказ в блоге никто не воспримет всерьез. Все это может закончиться совсем скоро. Он все выбросит из головы и забудет, а его попутчик станет нормальным человеком. Приступ мигрени совпал с особенно жестоким укусом Андрея. Кровь хлынула по его руке, теряясь в рукаве куртки, несколько капель упало на стол, и Виктор тупо уставился на них, так и не опустив пальцы на клавиатуру. Он забудет? На секунду белый лак столешницы пошел трещинами и грязью, и краем глаза Виктор очень отчетливо увидел ухмылку Андрея с застрявшими волокнами мяса в ней. — Я просто запишу пару мыслей и пойдем в магазин. Ты голоден? Потом разберемся, куда тебя лучше отвезти, — громко произнес он, и иллюзия схлынула. Рука опустилась не на влажное от крови дерево, а на пластик клавиатуры, Андрей без улыбки кивнул в ответ. — И возьми в шкафчике ванной бинты, ладно? Я сейчас. Возможно, текст поможет ему успокоиться и разобраться. Виктор где-то слышал, как ведение дневника помогло женщине не сойти с ума, когда она несколько месяцев провела в горах после авиакатастрофы. К горлу подступил ком, когда он вспомнил, чем она питалась все это время. Если письмо помогло ей, то поможет и ему. Бездумно набрасывая выстроившийся в голове текст (всегда бы так — потом понадобится минимум правки, бери и публикуй. Поставить это в середину или конец цикла?.. Или кинуть часть как затравку перед всем остальным? Простые, привычные мысли), Виктор одновременно размышлял о произошедшем в последние минуты. Так было легче. Все равно что не смотреть прямо на притаившегося на месте стула с одеждой монстра, но и не выпускать его из виду. Эта галлюцинация ничего не значит. Что бы ему ни виделось, оно осталось в умершей деревне. Андрей решил не возвращаться к Вере: если эта зараза и могла распространиться дальше, то теперь этого не будет. Бабушка недооценила людей и человечность, вот что она сделала — слишком много думала о земле и о крови. Пускай теперь остается там, где та пролилась. Андрей тихо вышел из ванной и остановился на пороге. С его волос капала вода, и Виктор запоздало вспомнил, что не показал ему, как пользоваться краном. Но тот сумел разобраться — хороший знак. — Можешь взять полотенце из комнаты, если хочешь. В шкафу, — возможно, он будет навещать его в центре адаптации. Надо будет продумать, что Андрей скажет работникам, куда его отвезти. Виктор кивнул самому себе, записывая те свои мысли о его детях. После всей этой истории у них не будет прежней жизни. Андрей станет учиться жить в городе, а он… Может быть, станет писать книги. У него должно получиться. К черту этот блог. — Идем, — Виктор набрал последние слова, сохранил документ механическим движением пальцев. — Так, давай переоденем тебя, чтобы кассирши поменьше заглядывались. Андрей издал сухой смешок, и от него по коже прошел холод. На улице было почти безлюдно. Виктор надел солнечные очки, но свет все равно раздражал его, хотя он уже практически оправился от похмелья. Все-таки он немного выпил вчера; просто голодный желудок и стресс усилили действие водки. Андрей боялся. Это было видно по его затравленности, тому, как он старался идти ближе к стенам и кустам, пристально взглядывая на каждого встречного прохожего. Шедшая им навстречу пенсионерка вздрогнула и перекрестилась, наткнувшись на его взгляд. И это еще без пятен крови на одежде, подумалось Виктору. Ничего, проживет без смазливого лица. — Ты привыкнешь, — приободрил он Андрея. — И станет легче. Не будешь так шугаться, и люди перестанут обращать внимание. Погода все-таки была отличная. Приятно вернуться в город после такой командировки — Виктор и раньше наслаждался спальными районами, когда приезжал домой из глуши, а сейчас их обжитость, спокойствие и уют были бальзамом для души. Детский сад, увитый виноградом, мелюзга носится между клумб, за ними с расписанной стены наблюдает Айболит в окружении зверей. Стерильный запах больницы, библиотека. Он специально выбрал маршрут подлиннее, когда вышел на свежий воздух — куда им торопиться, есть все равно почти не хотелось. Заросшие гаражи, недавняя гроза повалила дерево прямо на дорогу, но никто так и не убрал его. Виктор шагнул в сторону, в густые кусты, потом заглянул на другой конец ствола, и решил, что проще перелезть. Бедро потерпит, тем более что он перед выходом нашел в аптечке какую-то мазь с анестетиком. Он уже был готов спрыгнуть с толстого ствола на другую сторону, когда сзади заговорили. — Ну ты и чучело, — Виктор оглянулся и сердце сжалось, хотя ничего непоправимого не случилось. Еще не случилось. — Че пялишься? Андрей ссутулился в окружении подростков, класс девятый. Их было трое, и жаркое раннее утро делало их не такими борзыми, как обычно, но Андрей просто не знал, как реагировать, и это действовало на них, как запах зверя на собак. Виктор торопливо развернулся, не обратив внимания на то, как рана шаркнула по нагретой коре, и полез обратно. Почему-то молча — слова застыли в горле, и знать бы еще, что это были за слова. — Не, ну и урод, — один из них дернул его за куртку, которую Андрей отказался снять, другой отвесил еще легкий пинок. Ничего, тут еще можно разойтись мирно, если правильно повести себя, если просто взять Андрея и увести побыстрее. Что-то зацепилось за кроссовок, Виктор опустил взгляд, а когда он поднял его обратно, все уже произошло. Один из парней лежал на руке Андрея, будто бы тот подхватил его, падающего в обморок. Остальные тупо смотрели на него, его непонимающее лицо, стремительно гаснущий взгляд. Андрей стряхнул его с себя, и он кулем упал на землю. — Ты… ты козел, ты… — подростки наконец попятились, даже не попытавшись поднять своего друга. — Ты… Сань? Санек?.. Виктор спрыгнул со ствола, и они бросились прочь. Андрей проводил их долгим взглядом, задержав его на щели между гаражами даже когда их уже не было видно, а потом привычным жестом поднял тело с земли.