Сиреневый принц

На следующий день я пишу еще один его портрет, хотя, разумеется, не собираюсь этого делать. На нем он немного похож на ворона — в лице, расчерченном резкой тенью, отчетливо чувствуется что-то птичье. И эти черные разводы… Портрет я прячу в стол. Потом два дня на работе я стараюсь поменьше сидеть без дела, но вместо открыток все равно выходят лишь скетчи об одном человеке. Тонкие пальцы, зеленоватый свет, тени, смятые, высыхающие на полу цветы. Под конец недели я покупаю еще один билет в театр. Только на этот раз к сцене даже не приближаюсь. Сижу на своем кресле до последнего, пока зрители не покидают зал, и плетусь в гардероб. Еще через неделю, под вечер, прилетает очередной заказ на корзину в театр. Ради любопытства я листаю базу — в мои выходные было еще несколько заказов. Ровно к каждому спектаклю. Интересно, кто эта женщина, с таким упорством пытающаяся добиться его внимания? Разумеется, это не мое дело, но я не могу удержаться, чтобы не открыть списки счетов, с которых мы получаем переводы на доставку. У меня не так много времени, но я все равно до последнего сижу и сравниваю время заказов с именами, обозначенными на банковских счетах. И имя, совпадающее с днями, когда поступали заказы на цветы для Алекса, только одно: Катрина Новак. «N». Очень странно, с чего бы ей подписываться фамилией? Хотя кто их разберет. Я закрываю базу и принимаюсь собирать корзину. От мысли, что сегодня я снова увижу Алекса, у меня дрожат руки, и я случайно прихватываю секатором кожу на пальце. На цветы брызжет кровь, я охаю и прижимаю к себе руку. Боль отрезвляет. Мгновенно. Я заматываю порез пластырем — его уходит какое-то фантастическое количество, потому что кровь никак не останавливается, и палец мой становится толще раза в два и почти не гнется. Кое-где пластырь бурый от крови и смотрится это все довольно неприятно. Стерев кровь с листьев, я осторожно и неловко собираю корзину, подписываю привычное «Люблю. N» (сердце предательски сжимается, когда я вывожу это), и набрасываю пальто. В такси, глядя на бледные бутоны розы, я говорю себе, что не стану встречаться с Алексом. Раз уж он этого так не хочет. Поставлю корзину и тихонько уйду. Молча. Вот и все. Но все оказывается иначе. Когда я приезжаю в театр и уже привычным путем иду к гримёрке Алекса, она оказывается закрытой. В коридорах, как обычно, никого и только откуда-то издалека слышится чей-то смех и топот ног. Я растерянно оглядываюсь по сторонам. Судя по времени, спектакль закончился буквально пять минут назад. Может быть, Алекс ещё не вернулся? Я опираюсь плечом о стену и думаю, что мне нужно просто немного подождать. Но ожидание затягивается. Неожиданно в коридоре слышится шум шагов, и я отлипаю от стены, невольно встрепенувшись. Мимо меня пробегает стайка молоденьких девушек в балетных пачках. У одной из них в руках цветы и все лицо усыпано разноцветными блёстками. Девушка смотрит прямо мне в глаза, потом на корзину с цветами и останавливается. — Вы к Алексу Франту? — спрашивает она. Я киваю. И поясняю зачем-то: — Доставка цветов. Девушка переглядывается с подругами и вздыхает. — Его нет в театре. Спектакль перенесли, можете не ждать. Новость совершенно выбивает меня из колеи. Я прижимаю корзину к груди, ощущая острое, как лезвие секатора, разочарование. То есть, я его даже одним глазком не увижу? — Что же мне делать? — спрашиваю я вслух. — Букет уже оплачен и… Девушка молчит. Остальные разворачиваются и уходят дальше по коридору. А она протягивает руку и осторожно поглаживает бледный розовый букет. — Отвезите ему домой, — предлагает она после паузы. — Такие красивые цветы, жалко, если завянут. Только я адрес не знаю. Я внутренне вздрагиваю. Если я привезу цветы ему домой, он, чего доброго, мне их на голову наденет. Сам же сказал, что не хочет меня видеть. Ни меня, ни цветы. Но и просто бросить букет я не могу. — Знаете, давайте вы ему позвоните? Хорошо? Я медлю, но киваю. В конце концов, я ведь сам кичился перед Алексом своей трудовой честностью и теперь просто не могу выбросить эти цветы. Я должен хотя бы попытаться их отдать. — Его номера у меня нет, — тем временем говорит девушка, — но мы можем сходить к администратору и спросить у него. Подождете меня пару минут? Я отведу вас, чтобы вы здесь не блуждали! Я киваю снова, как эти дешевые игрушки для приборной панели авто, которые трясут головой на каждой кочке и выбоине. — Две минуты! — улыбается мне девушка и вприпрыжку убегает по коридору. Я некоторое время смотрю ей вслед. Очень красивая девушка. Особенно ноги. Совершенно немыслимой идеальности. И на лицо очень приятная — черты не то чтобы правильные, но гармоничные. Жаль, что девчонки мне никогда не нравились. Может, будь иначе, все было бы куда проще. Вскоре она возвращается, уже без цветов и с какой-то темной накидкой поверх цветастого наряда. — Ну, идемте! — улыбается она и мне остается только покорно пойти следом. — Цвет волос у вас очень красивый, — добавляет она на ходу все с той же приятной улыбкой. Я немного сомневаюсь: не издевка ли это? Но в итоге киваю: — Спасибо, — и крепче прижимаю к себе корзину. Мы спускаемся по служебной лестнице на первый этаж. Он кажется ещё более старым, чем вестибюль и коридоры, предназначенные для посетителей. Здесь хлопают двери, все ещё снуют какие-то люди, некоторые из них в рабочей одежде, заляпанной побелкой и пятнами краски. Какой-то бородатый мужчина в комбинезоне несёт стремянку через плечо. Я иду за девушкой в самый конец коридора, где она толкает несколько обшарпанную дверь и звонко кричит: — Анжелика Абелардовна! Анжелика Абелардовна! Можно к вам на минутку? Несмотря на своё придавленное состояние, я еле сдерживаюсь, чтобы сдержать смешок. Такое несуразное, казалось бы, имя кажется удивительно уместным в здешних стенах. Из-за двери появляется Анжелика Абелардовна — на удивление маленькая сухая женщина лет сорока — и прикрывает за собой дверь. Она поправляет на носу очки и щурится из-за них сначала на девушку, потом на меня. — Тут цветы для Франта. А он не в театре. Завянут же. Анжелика Абелардовна снова одаривает меня пристальным взглядом. — Оставьте тут. Заберет потом, — произносит она сухо, как раз такой интонации и ждешь от такой маленькой худой женщины с морщинами в уголках рта. — Завянут, — жалобно повторяет девушка. — Красивые такие цветы. Пусть домой к нему отвезет… — Адрес не дам, — тут же произносит Анжелика Абелардовна непререкаемым тоном. — Не положено кому попало. — Так он же болеет, вроде? — вклинивается в разговор низкий голос откуда-то сверху. Я поднимаю голову и вижу высокую статную женщину, раза в три объемнее меня. Ещё больше объема ей прибавляет длинное бордовое пальто с меховой горжеткой. — Если бы я заболела, Анжелика Абелардовна, такие красивые цветы меня бы очень взбодрили! Администратор поджимает губы, но на ее лице появляется сомнение. — Я бы вмиг выздоровела, если бы мне прислали такие розы! — щебечет моя проводница, прижимая к груди тоненькие ручки. Я снова едва удерживаюсь от хмыканья, ведь точно знаю, что Алекс ненавидит розы. Анжелика Абелардовна снова смеряет меня подозрительным взглядом: — Я дам вам его номер, а там выясняйте с Алексом, насколько это его взбодрит… С этими словами она скрывается в кабинете. Моя неожиданная сторонница — высокая женщина в пальто — неспешно удаляется. Девочка-танцовщица посылает мне заговорщицкий взгляд и подмигивает. Я краснею и неловко улыбаюсь. А в голове бьется почти истерически: «Зачем я это делаю? Он же просил не привозить ему цветов! Не приходить…». Появляется Анжелика Абелардовна и протягивает мне клочок бумаги с цифирью. — Надеюсь, вы не разбудите его звонком. Иначе я вам не завидую, молодой человек, — произносит она, бросив очередной взгляд на цветы, и удаляется прежде, чем я успеваю ее поблагодарить. Танцовщица провожает меня почти до самого холла. У коридора, ведущего к гримеркам, она останавливается. — Ну, удачи вам, — она снова одаривает меня приятной улыбкой и собирается уходить. — Спасибо вам большое! — выдыхаю я благодарно, осторожно выдергиваю из корзины маленький розовый бутон — все равно Алексу нет до них никакого дела — и протягиваю девушке. Она улыбается так мило и смущенно, что я снова невольно жалею, что девушки меня не интересуют. — Удачи вам! — выдыхает она и уходит, не дождавшись ответа. Я бросаю растерянный взгляд ей вслед, но времени у меня мало — сейчас уже без семи десять, еще немного и звонить Алексу будет уже неприлично. Поэтому я поспешно иду к выходу, одной рукой прижимая к себе корзину с цветами и пытаясь не выронить клочок бумаги, второй — набираю номер Алекса. Я так спешу, что даже почти не волнуюсь. Хотя… вру, конечно. Волнуюсь так, что перехватывает дыхание. И когда Алекс берет трубку, целую секунду молчу, пытаясь протолкнуть воздух сквозь сжавшуюся гортань. — Да? — немного резко произносит знакомый голос. — Кто это? — Дставкацвтов! — хриплю я и откашливаюсь. — У меня букет для вас, господин Франт. Куда его привезти? — Привезите мне лучше… — Алекс осекается и заходится хриплым кашлем. — Две пачки парацетамола и гильотину! — Что, простите? — я даже застываю на месте, чуть не роняя корзину от неожиданности. — Вот, дьявол! — Алекс снова громко кашляет в трубку. — Ну везите… Он называет адрес и резко отключается. Я некоторое время тупо смотрю на телефон, потом плотнее запахиваю пальто и вызываю такси. В машине диктую адрес и прибавляю: — И в аптеку, пожалуйста, заверните по пути. Помимо парацетамола я покупаю сироп от кашля, который советует приятная и совсем молоденькая девочка-фармацевт (какой-то день приятных-девочек-на-каждом-шагу), а в лавке на углу — лимоны, имбирь и крошечную баночку меда. Все это забрасываю в бумажный шелестящий пакет. По адресу оказывается дом, похожий на тот, в каком живу я сам. Только в куда лучшем состоянии и почти в центре города. Старая застройка, высокие потолки и толстые стены. В парадной — неработающий, но по-прежнему красивый камин, которым никто не пользуется уже лет сто. Я быстро поднимаюсь на второй этаж и, помедлив, зажимаю кнопку звонка. Отдам цветы и пакет и уйду. Тут же. Некоторое время мне никто не открывает. Я жду, слушая собственное бешеное сердцебиение в глотке, и не решаюсь снова нажать на кнопку звонка. Времени уже — половина одиннадцатого, и оно явно не подходит для официальных визитов. Я уже думаю сложить все свои дары на пороге, позвонить еще раз и убежать, как вдруг дверь квартиры неожиданно распахивается, являя мне бледного, как смерть, всклокоченного Алекса Франта в коричневом махровом халате. У него такой вид, будто он вот-вот хлопнется в обморок, но когда встречается со мной взглядом, на его лице мелькает недоумение: — Патрик? — Простите, — произношу я негромко. — Я… не мог их выбросить, — я протягиваю ему корзину и пакет. — Там еще сироп и… только мед лучше не класть в кипяток. Я окончательно смущаюсь и опускаю голову. — Спокойной ночи. И поправляйтесь скорее… Алекс смотрит на меня настороженно, медленно протягивает руку, принимая пакет, и так же опасливо его открывает, словно боится, что сейчас на него оттуда что-то выпрыгнет. Но в следующий момент его лицо меняется, будто кто-то сдергивает с него маску. — Ты… — голос Алекса звучит хрипло, но все равно я слышу в нем неподдельное изумление. — Ты привез мне лекарства? — Там только парацетамол и сироп от кашля, — я переминаюсь с ноги на ногу. — Я не знал, что еще нужно. И… имбирный лимонад с медом мне всегда помогает. Только… его варить нужно. Я вдруг вижу происходящее словно со стороны — я со своими сиреневыми волосами и растянутым свитером, который так по-дурацки торчит из-под пальто, и Алекс в халате, больной и встрепанный, а между нами — корзина с розами. Алекс вдруг громко хмыкает, усмехаясь одной половиной лица. Я замечаю то ли ямочку странной формы на его щеке, то ли шрам, который не видел раньше. — Это… это очень мило с твоей стороны, — Алекс вскидывает на меня удивленный взгляд, но тут же давится кашлем и поспешно закрывает рот рукой. — Тьфу, дьявол! — Вам лучше вернуться в постель, — мне ужасно хочется коснуться его руки и самому уложить под одеяло, но я, разумеется, сдерживаюсь. Странно, что эти мысли вообще пришли мне в голову. Наверное, все дело в том, что я впервые вижу его таким… домашним. И несчастным. — Я могу… еще что-нибудь сделать для вас? — спрашиваю я немного сбивчиво, и только надеюсь, что мой взгляд сейчас не кажется слишком уж щенячьим. Алекс отстраняется от двери, снова кашляет и кивает мне в сторону квартиры. — Зайди, я… я верну тебе деньги за лекарства. И корзину эту занеси, поставь где-нибудь здесь… Не успеваю я возразить, как Алекс стремительно уходит куда-то вглубь квартиры, оставляя меня в полутемной просторной прихожей. Я переступаю порог и осторожно прикрываю за собой дверь. В квартире сумрачно и пахнет чем-то терпким, только я не могу определить чем. То ли травами, то ли лекарствами. В прихожей довольно пустынно. Из мебели — только вешалка в углу и узкая подставка для обуви с зеркалом над ней. Все это довольно старое на вид, но не запущенное. Я аккуратно пристраиваю корзину в угол. Скорее всего она тут и засохнет, но я, по крайней мере, сделал все, что мог. Не успеваю я распрямиться, как слышу торопливые шаги и из дальней двери появляется Алекс. Нос у него красный, и он вытирает его платком. — Сколько я вам должен, Патрик? — глухо спрашивает он, пряча платок в карман и доставая бумажник. — Столько хватит? Он достает крупную купюру, в два раза превышающую стоимость лекарств. Я отрицательно мотаю головой. — Это очень много. Парацетамол стоит копейки… Посреди фразы Алекс вдруг чихает, торопливо уткнувшись лицом в рукав, и сдавленно ругается. — Послушайте, — говорю я довольно внезапно для себя самого, — давайте вы выпьете таблетки и сироп и ляжете в постель, а я сделаю вам имбирный отвар. Вы же на ногах еле стоите… — Отвар? — глухо переспрашивает Алекс и смотрит на меня недоуменно. — А ты… то есть, вы не боитесь подхватить заразу, Патрик? Если честно, я об этом вообще не думаю. И уже тем более это перестает волновать меня, когда я осознаю, что он готов согласиться. Позволить мне позаботиться о нем!  — Нет, — я снова качаю головой и медленно стягиваю с себя пальто. — Я редко болею, все будет в порядке. Вы же не станете варить его сами… У меня даже голова кружится от собственной смелости. Боги, что я такое делаю?.. — Сказать честно, я понятия не имею, как его варить, — вздыхает Алекс и снова оглушительно чихает. — Ох… я правда, пойду прилягу. Кухня за первой дверью направо, надеюсь, вы разберетесь, что там к чему… Он скрывается в комнате, старательно натирая нос платком, а я прохожу в узенький коридорчик и открываю нужную дверь. Кухня довольно тесная, хотя мебели в ней немного, да и та ужасно старомодная, пусть и сохраненная в отличном состоянии. Только холодильник новый. Зато газовая плита в углу — откровенный раритет. Красный плотный абажур с кисточками придает свету уютный теплый цвет, а на резной деревянной хлебнице лежит аккуратная кружевная салфетка. Я смотрю на эту салфетку, словно она со мной заговорила — настолько она тут не к месту. Кастрюлька обнаруживается прямо на плите. Я набираю в нее воды, быстро чищу и режу корень имбиря и лимон, кидаю в воду и оставляю кипятиться. В стеклянной баночке на полке над плитой — одной среди многих — нахожу палочку корицы, а в бумажном пакетике — немного гвоздики. Все это тоже идет в кастрюлю вместе с большой ложкой сахара — чтобы не было совсем уж кисло. Пока кипит вода, я закатываю рукава и быстро перемываю скопившуюся в раковине посуду. Совершенно машинально, даже не задумываясь, насколько это уместно. Готовый отвар я переливаю в большую керамическую кружку и добавляю мед. Аромат от напитка просто умопомрачительный: пряный, кисло-сладкий, свежий. Я тут же вспоминаю, что даже не обедал. Но, отогнав эту мысль, иду разыскивать Алекса. Я иду почти наугад. Дверей, собственно, не так много. Первая из них приоткрыта и там темно. Я заглядываю на всякий случай, но вижу только стол и пианино у стены. Кажется, гостиная. В конце коридора сразу две двери: одна напротив другой. Я вспоминаю, с какой стороны появлялся Алекс и стучу в ту дверь, что справа. Ответом мне служит глухой кашель, и я решаю, что это знак войти. В комнате царит зеленоватый сумрак, едва рассеиваемый старомодной лампой с изумрудным абажуром, примостившейся на столе у окна. Тяжелые портьеры плотно задернуты. Сам стол погребен под кучей бумаг и еще какой-то ерунды. Стоящий рядом стул завален мятой одеждой. У самой двери слева — диван, на котором под клетчатым пледом лежит Алекс, прижав ладонь к лицу. Диванчик упирается к книжный шкаф, забитый до такой степени, что, кажется, в него невозможно втиснуть даже самую тонкую книжечку. Он словно собранная мозаика — ни единой щели между сложенных всеми возможными способами томиков. Я приближаюсь к дивану и присаживаюсь на корточки рядом. В зеленоватом свете лампы Алекс выглядит еще более измученным. — Вы приняли парацетамол? — спрашиваю я негромко. — Вот, возьмите отвар, а потом поспите… Он вздрагивает всем телом и приподнимает голову, но тут же выдыхает, облегченно откидываясь на подушку. — А, это ты… — бормочет Алекс, проводя рукой по лицу. — Черт, совсем забыл, что ты здесь… Не то чтобы мне это приятно слышать. Я молча сую ему кружку с отваром. Алекс неловко приподнимается, осторожно принимая ее и нечаянно касаясь моих пальцев. Теперь уже вздрагиваю я. По телу прокатывается щекочущее тепло. От неожиданности я едва не выпускаю кружку из рук. Алекс подносит кружку к губам и делает маленький глоток. — Не горячий? — спрашиваю я робко. Алекс громко шмыгает носом и мотает головой. Но покорно пьет, прикрыв глаза и тяжело дыша. Волосы мокрыми прядями падают на его покрытый испариной лоб, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отвести их в сторону. Даже прячу руки за спиной.  — Спасибо, — вдруг говорит Алекс, не открывая глаз. Его треугольное бледное лицо выглядит измученным, но спокойным. Я чувствую, как мне самому становится жарко, и оттягиваю колючий ворот свитера. Негромко выдыхаю: — Пожалуйста. Примите таблетку, мне кажется, у вас жар. Он только неопределенно кивает, не открывая глаз. Мне немного страшно оставлять его здесь одного. А если ему станет хуже? Есть ли у него что-то на ужин? Да и даже если отбросить все это — просто очень грустно лежать в горячке в одиночестве. Но пауза затягивается и я решаюсь прервать молчание: — Мне уйти? Если хотите, я могу побыть с вами немного… Не знаю, приготовить ужин или… — осознав, что несу что-то неуместное, я поспешно замолкаю. Алекс делает ещё один глоток из чашки и открывает глаза, глядя на меня печальным и серьезным взглядом. — Я и так твой должник, — говорит он, криво усмехаясь. — Боюсь, если попрошу тебя остаться, то потом вовек не расплачусь… От его усмешки мне становится еще сильнее не по себе, и я отвожу взгляд: — Глупости. Ничего вы мне не должны. Просто… ужасно, что вы тут один. Хотите, я останусь? Алекс снова усмехается, допивает отвар и протягивает мне чашку. Я слежу за его лицом. — Там в холодильнике есть продукты, можешь брать, что захочешь, — говорит он, укладываясь на подушку обратно. — Только принеси мне чаю, пожалуйста… Я поспешно киваю. От охватившего меня тихого восторга руки начинают мелко дрожать. — Конечно. Я… я сейчас… Поднявшись на ноги, я снова иду в кухне. Мне так жарко, что я сбрасываю с себя свитер, оставшись только в тонкой растянутой футболке с надписью «До небес», и принимаюсь заваривать чай. В холодильнике находится пара размороженных куриных ножек, плавающих в светло-красной луже из смеси воды и крови. Я принюхиваюсь, но ничем подозрительным не пахнет. Курица идет на бульон. Уж что-то, а бульон при простуде — настоящее спасение. Жевать не надо, но все же питательно. К тому же бульон я варю отличный, ароматный и прозрачный, как слеза. Пока окорочка кипят в кастрюле, я наливаю в чашку чай, нарезаю лимон и ставлю на поднос немного меда в чашке. Когда я вновь вхожу в комнату, сначала мне кажется, что Алекс уже спит. Я аккуратно ставлю все на край стола, сдвинув солидную кипу бумаг, и присаживаюсь рядом с диваном. Сейчас, когда лицо Алекса расслабленно, он кажется еще более привлекательным, чем раньше. Несмотря на отчетливый отпечаток усталости. Мне так хочется его коснуться, убрать темную прядь, упавшую на высокий, влажный от испарины лоб. Но я снова сдерживаюсь и только шепчу: — Алекс? Он не отзывается, только его веки чуть подрагивают. Я тихонько вздыхаю. Кажется, я всю ночь мог бы просидеть вот так, у его постели, сторожа сон и ожидая, что он позовет меня. Хотя не исключено, что утром, когда Алексу станет лучше, он снова без церемоний выставит меня за дверь. Я снова вздыхаю и некоторое время сижу неподвижно, вглядываясь в его лицо. Когда у меня затекают ноги, я встаю. Безо всякой цели окидываю взглядом комнату и вдруг замечаю над столом портрет. На портрете, точнее, фотоснимке, стилизованном под старину, красивая молодая женщина. Ее темные волосы длинными локонами обрамляют лицо, огромные черные глаза смотрят, кажется, прямо в душу. А нежные губы улыбаются одновременно кротко и вызывающе, так что от этой улыбки нельзя оторвать глаз. В ней есть едва уловимое сходство с самим Алексом. Я оборачиваюсь через плечо, чтобы в этом убедиться, но мне тут же кажется, что это ерунда. Я снова перевожу взгляд на портрет. Даже невольно протягиваю руку чтобы… Что? Коснуться ее волос? Заслоняющего их стекла? Но одумываюсь и прячу руки за спину. Кто она, интересно? Та самая Катрина? Я невольно глубоко вздыхаю. Разумеется, у такого человека, как Алекс, должна быть целая уйма женщин. Поклонницы, знакомые, подруги, любовницы — пруд пруди. Но почему он тогда лежит сейчас с температурой один и кроме меня ему некому купить лекарств? Потому что с лишком гордый, чтобы просить о помощи? Или из-за того, что ждёт свою Катрину, которую не может простить? Я отступаю на шаг и только тут замечаю на стене что-то еще, почти в самом углу, у шкафа. Тонкий мятый листок пришпиленный к обоям. Там довольно темно, так что мне приходится подступить почти вплотную, чтобы разобрать что на нем. Портрет. Тот самый, что я нарисовал сам и принес в подарок. Я долго рассматриваю его остановившимся взглядом, а внутри словно формируется пыльная буря, целый вихрь, готовый вот-вот накрыть с головой. Он его не выбросил! И даже не оставил в гримерке. Нет, аккуратно разгладил и приколол к обоям канцелярскими кнопками. Я касаюсь листка пальцами, словно желая убедиться в его реальности. От восторга у меня кружится голова. Я так и стою, пялясь на собственное творение, пока не слышу тихий стон. Я почти отскакиваю от портрета, сердце колотится: — Алекс? — тихо зову я, поворачиваясь к нему. Но он не отвечает. Только снова негромко стонет, стиснув губы. Я подхожу ближе и снова присаживаюсь возле дивана. Несколько мгновений медлю, не решаясь его будить, затем все же касаюсь его плеча и легонько поглаживаю. — Алекс, — зову я, почти готовый к тому, что он немедленно на меня накричит. Я вижу, как он стискивает зубы. А потом шепчет:  — Мам?.. Алекс открывает глаза, и тут же я отдергиваю руку. Он испуганно вскидывается и смотрит на меня какими-то совершенно дикими глазами. А потом заходится кашлем.  — Дьявол… — выдавливает он, продолжая кашлять. — Дьявол!.. Я вскакиваю, хватаю кружку успевшего немного остыть чая, и снова присаживаюсь рядом. — Тшш, все хорошо, — шепчу я и вдруг, неожиданно далее для самого себя, протягиваю руку и поправляю прилипшие ко лбу волосы. Алекс резко напрягается, смерив меня таким негодующим взглядом, что я испуганно отдергиваю пальцы. Он закрывает лицо руками и раздражённо мычит: — Прости, мне… Мне почудилось… — Все хорошо, — я поднимаюсь на ноги и на всякий случай отступаю на пару шагов. — Хотите есть? Есть горячий бульон. Или я могу подогреть чай… Я вдруг думаю: боги, ему же плевать, зачем я ношусь с ним, как сиделка? Алекс бормочет, отнимая руки от лица: — Нет, я… Который час? Ты что, всю ночь здесь просидел? Ты хоть ел что-нибудь? Я качаю головой. — Ещё вечер. Вы совсем немного проспали. Выпейте чай и ложитесь снова, — я подхожу немного ближе. — А за меня не волнуйтесь. Алекс с видимым трудом поднимается с постели, запахивает плотнее свой халат, под которым я успеваю мельком разглядеть пижаму, и похлопывает меня по плечу. — Я сейчас вернусь, принц, — выдыхает он и, пошатываясь, бредёт к двери. Я смотрю ему вслед, затем — на кружку с остывшим чаем в своих руках, и вдруг ощущаю страшную усталость. Что я здесь делаю? Зачем? Без Алекса полутемная комнатка кажется еще более захламленной, слишком… старой. Словно ее меблировали в прошлом веке и с тех пор только стирали пыль. Я сталкиваюсь взглядом с девушкой на портрете и тут же опускаю глаза. Красивая. Мне с такой не тягаться. Мне вообще ни с кем не тягаться, напоминаю я себе, и выхожу из комнаты. В коридоре приятно пахнет лимоном и куриным бульоном. Я возвращаюсь в кухню, выключаю медленно кипящий бульон, чтобы выловить из него разварившуюся морковь, лук, отправляю в мусорку стебель сельдерея и перекладываю на тарелку мясо. Больше делать нечего. Я присаживаюсь на краешек стула и закрываю лицо руками. И все же, говорю я себе, он принес домой мой портрет. Сказал больше не приходить к нему, но портрет, что я написал — не забыл, не выкинул, повесил на стену. Почти рядом со своей возлюбленной. Ничего не понимаю. Ни-че-го-шень-ки. Пока я думаю обо всем этом, в коридоре раздаются шаги и на кухню входит Алекс. Вид у него бледный и усталый, но мне кажется, что выглядит он немного лучше, чем когда открывал мне дверь. Пошатываясь, он подходит ко мне и садится на стул напротив. — Ну что, сиреневый принц, — говорит он, взлохмачивая волосы, — я — твой должник теперь. С меня — пригласительный на спектакль, как минимум. Или, может, ты хочешь что-то другое? «Я хочу вас». Мысль такая отчетливая, что я даже пугаюсь, что он прочтет ее у меня по лицу, и опускаю взгляд. К тому же, я даже не знаю, что я стал делать, получи желаемое. Чего я хочу? Еще одну встречу? Две? Или… Я совершенно теряюсь. — Вы мне ничего не должны, честное слово, — говорю я негромко. — Не стоит так скромничать, Патрик, — говорит Алекс и криво усмехается. — Разумеется, ты чего-то да хочешь, иначе бы тебя здесь не было… Мне становится ужасно жарко. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как краснеет шея и уши, по спине сползает капелька пота. Дьявол, он же меня насквозь видит… От волнения начинает кружиться голова. — Да, — говорю я медленно и вскидываю голову, глядя ему в глаза. Это почти невыносимо, как смотреть на солнце, но я бодро оттарабаниваю: — Я хотел доставить ваши цветы и… Раз уж вы не против… ваш автограф. Алекс вдруг улыбается мне открыто и мягко, даже, кажется, с облегчением. Его взгляд становится теплее, будто я сказал что-то очень приятное для него. Он даже протягивает руку, словно желая погладить меня по волосам, но его рука замирает на полдороге. — Спасибо, что выручил меня сегодня, малыш, — говорит Алекс, опуская глаза и усмехаясь будто бы даже смущённо. — Без тебя я бы валялся в горячке всю ночь… Я ловлю каждое его слово и мне так нестерпимо хочется, чтобы он ко мне прикоснулся, что я готов ластиться под его ладонь, как щенок. Но я только с трудом перевожу дыхание и тоже улыбаюсь: — Я рад, что хоть немного помог. Я просто не мог бросить вас вот так. Алекс громко кашляет, но потом снова ласково улыбается и бросает взгляд на часы, тикающие над столом. Стрелки показывают половину первого. — Уже очень поздно, тебе пора домой, — в хриплом голосе Алекса звучит обеспокоенность. — Давай, я оплачу тебе такси и распишусь, где захочешь? И да, первое не обсуждается. По правде говоря, мне совсем не хочется уходить. Хотя и делать мне здесь откровенно нечего. На что я рассчитывал? Ставку горничной? Я вынимаю из кармана пальто блокнот для рисования, с которым не расстаюсь, и автоматический карандаш. Но прежде, чем протянуть их для автографа, который мне совершенно не нужен, вырываю листочек и записываю свой номер телефона. — На случай, если… что-нибудь понадобится, — поясняю я смущенно. — Звоните, ладно? Все равно, когда. Алекс удивлённо вскидывает брови, но кивает, откладывая листок в сторону. Потом берет у меня блокнот и карандаш. Он что-то быстро пишет в блокноте, ставит размашистую закорючку и с улыбкой протягивает его обратно. «Для Патрика, сиреневого принца и прекрасного художника. Алекс Франт» выведенно на странице витиеватым почерком. Я смотрю на эти слова и мне почему-то становится не по себе. Словно я его одурачил. Хотя, вроде бы, не сделал ничего плохого. Может от того, что он надеялся порадовать меня этими словами, а мне нужно совсем другое. Если бы я еще понимал до конца — что именно. — Спасибо! — горячо благодарю я, так, что почти сам верю в изображаемый восторг. Алекс снова улыбается и я невольно думаю, что этот шрам на его щеке придает улыбке ещё больше очарования. — Я вызову такси, — говорит Алекс тем временем, — а пока оно приедет, мы успеем выпить чаю…