Сиреневый принц

      Я пытаюсь осмыслить произошедшее следующие несколько дней. Иногда мне кажется, что я вел себя слишком глупо, нелепо, слишком… не так, как подобает «нормальным пацанам» и Алекс теперь думает обо мне не весть что. Иногда мне кажется, что ему понравилась моя забота.       Но в любом случае, каждый раз, когда я возвращаюсь мысленно к этому вечеру, ощущаю такой прилив нежности, что дыхание перехватывает. Постепенно эта нежность начинает горчить. Алекс мне, разумеется, не звонит. Было бы даже странно, если бы он это сделал, и в тоже время… я почти верил, что он наберет мой номер хотя бы, чтобы лишний раз сказать «спасибо». Приходится напомнить себе, что на его дружбу я не рассчитываю. Я же не идиот.       Но та самая «горчинка», которая с каждым днем становится все более и более ощутимой, раз за разом низвергает меня в пучину отчаяния и рефлексии. И хотя я упрямо повторяю себе, что ухаживая за Алексом, не ждал от него какой-то благодарности, ни словесной, ни материальной, мне больно настолько, будто он пообещал на мне жениться и сбежал. Сущий идиотизм. Но сколько бы я не увещевал себя, это не помогает. Я все еще жду его звонка, как идиот.       Жду так самозабвенно, но Алекс начинает мне сниться. Ничего постыдного, честное слово. И все же видеть его каждую ночь, а потом еще и думать о нем весь день… Это именно то, чего я себе не хотел, почему надеялся, что смогу в него не влюбиться. Безнадежная идея. С самого начала. Я беру дополнительные смены. Во-первых потому, что работа отвлекает, а во-вторых, чтобы не пропустить очередной заказ. Да, Алекс сказал, чтобы я больше не приходил, но… я ведь должен доставить цветы, верно? Я и так мужественно сдерживаюсь от того, чтобы скупить билеты на каждый его спектакль. Так в терзаниях и ожиданиях проходит неделя. Потом следующая. И… ни одного заказа. Больше никаких цветов в театр. За это время я работаю, как проклятый, у меня выдается только один выходной за неделю, но даже в это время заказов для Алекса Франта нет и в помине. Я отслеживаю их по базе. Неужели таинственная Катарина оставила свои попытки вернуть Алекса? Или, может быть, уехала куда-то? Заболела? Я гоняю эти мысли по кругу и в конце концов так себя ими достаю, что хоть иди топиться в ближайшей луже. В конце концов, утомившись от этих размышлений, я нахожу в столе магазина затертый телефонный справочник, а в нем — телефон и адрес Катрины Новак, единственной особы в нашем городе с такими именем и фамилией.       Аккуратно выписываю номер и адрес в блокнот, запихиваю справочник на место и думаю, что мне делать дальше. Позвонить и строгим голосом спросить с нее, почему перестала слать цветы для Александра Франта и тем лишила меня единственной возможности его увидеть? Едва ли она оценит. Так что я убираю блокнот подальше. Жаль, что от роящихся в голове мыслей нельзя избавиться с той же легкостью. Этим вечером я немного напиваюсь. Странно звучит, но так и получается — уставший после совершенно безумной недели и собственных терзаний, я пьянею буквально с двух бокалов вина, которое мне предлагает Рыба. Тесная кухонька с тусклым светом принимается медленно кружиться и, оборвав Рыбу на полуслове, я поднимаюсь и иду к себе. В таком состоянии я беру телефон, нахожу в блокноте номер и набираю его. Слушая гудки, один за другим раздающиеся в трубки, я представить не могу, что ей скажу.  — Алло! — произносит раздраженный женский голос.  — Катрина Новак? — спрашиваю я, глядя, как грязно-белый шар погашенной люстры медленно кружится по потолку.  — Да! Что вам нужно? Час ночи! И правда, что мне нужно? Я обрываю звонок и засыпаю. Что ж. По крайней мере она жива. И судя по голосу — совершенно здорова. Хотя черт ее, конечно, знает.       На следующий день я иду на работу, в кои-то веки не думая ни о чем. Просто благостный момент духовного просветления. Где-то в глубине сознания бьётся мысль, что я больше никогда и ни за что не буду думать об Алексе Франте. Я желаю ему всего самого лучшего, но для меня он просто исчез. Растворился в небытие. Эта мысль меня так радует, что я снова навожу шмон в холодильниках, перемываю громоздкие вазы, заново расставляю цветы.       А под вечер, в какой-то момент просто осознаю себя у компьютера, с купленным онлайн билетом на завтрашний спектакль.       Ощущение такое, словно меня с головой запихнули в одну из огромных жестяных ваз, прямо в ледяную воду. Некоторое время я сижу, закрыв лицо руками. Я могу просто не идти на этот спектакль, говорю я себе, и тут же понимаю — нет, не могу. Я должен, должен увидеть его снова. Одним глазком, издалека. Об этом я размышляю уже собирая корзину цветов. В тех же пудровых мягких тонах, что и обычно. Только на этот раз — никаких роз.       Корзину я оставляю в холодильнике и оплачиваю цветы из своего кармана — добрая четверть моего месячного заработка, а то и больше.       А потом обречённо иду домой. У меня просто нет сил сопротивляться этому чувству. Я ощущаю себя соломинкой в штормовом океане, которую несёт куда-то к чертовой матери, а я ничего не могу сделать. Даже остановиться.       И это страшно. Голова кружится от ужаса. И я ничего, ничегошеньки не могу сделать. Стоит ослабить контроль — и тебя затягивает в водоворот.       При этом я ведь совсем не дурак, понимаю, что совершенно не знаю Алекса. Жаль, что от этого мои чувства не становятся меньше. Перед сном я долго лежу в ванне, пока кончики пальцев не сморщиваются, покрываясь бороздками, как ядра грецкого ореха. Вот было бы здорово, если бы мир за пределами ванны просто исчез. Никакого города, никакого театра, никакого Алекса Франта с умопомрачительными черными глазами. Только покрытый трещинками грязно-голубой кафель и чугунная эмалированная ванна, в которой можно лежать, лишь согнув ноги. Я погружаюсь в остывающую воду с головой, и мир и в самом деле ненадолго отступает. На следующий день я еду в театр. Надеваю сиреневую рубашку и перед спектаклем захожу в магазин, забираю корзину. Моя сменщица ничего не спрашивает, слишком увлеченная подбором букета для невесты. Я ускользаю практически незамеченным. В театре, как обычно, полно разношерстного народу. Кто-то пришел компанией, кто-то с парой, кто-то один, как и я. Кто-то заинтересованно поглядывает на мою корзину, кому-то на нее плевать. Я решаю, что вручу ее после спектакля, и иду на своё место, в боковой части балкона. Оттуда неплохо видно сцену и есть куда пристроить цветы.       Я не видел Алекса почти месяц, кажется, целую вечность. А с другой стороны — будто я совсем недавно носил ему чай и вытирал пот со лба. Или это все было моим бредовым сном?       Сосредоточиться на спектакле мне удается с большим трудом. Может, я просто не театральный человек. А может дело в том, что я не люблю комедии. А сегодня на сцене именно она, пусть и с драматическими нотками, но я никак не могу уследить за сюжетом, только выискиваю на сцене Алекса, ловя каждый его жест и каждую гримасу. Я слежу за его лицом в бинокль и весь остальной мир будто съеживается. Остается только Франт. Это чувство медленно нарастает, пока не становится таким сильным, что я пугаюсь и откладываю бинокль.       Я с трудом дожидаюсь конца спектакля.       Но вместо того, чтобы пойти со своими цветами к сцене, как остальные, присоединяюсь к толпе, медленно вытекающей из зала, а затем ныряю в боковой коридорчик, из которого можно попасть в гримерку. Нужно поставить цветы и уйти, пока Алекс на сцене, думаю я, глядя на маленькую открытку, подписанную, как всегда, моей рукой «Люблю. N». Я и так любовался на него из зала. Не стоит лишний раз попадаться ему на глаза. К тому же, мне все кажется, что стоит Алексу взглянуть мне в лицо, и он тут же догадается, что эти цветы вовсе не от Катрины, что она к этой корзине не имеет никакого отношения, и это все я. И рассмеется мне в лицо. Или разозлится. Я даже не знаю, что хуже. Предельно ясно, что встречаться нам не нужно. Он сам просил. И все же я и не думаю прибавить шагу. Иду так медленно, что меня обгоняет пара актеров, но не обращают никакого внимания.       Меня окликает какая-то женщина, когда я сворачиваю к служебной лестнице, но я только отзываюсь максимально бесстрастно: «Доставка цветов!» и иду дальше. Больше меня никто не пытается остановить. И я не знаю, хорошо это или плохо. Наконец, передо мною до боли знакомые двери гримерки Алекса и я точно знаю, что сейчас поставлю цветы и уйду.       В гримерке снова горит зеленоватый свет. Пахнет пудрой и еще чем-то таким особенным, театральным. В общем, пахнет Алексом. Я медленно прохожу в комнатку, и дверь негромко за мной закрывается. В углу лежит несколько увядших букетов. Диванчик завален костюмами вперемешку с самой обычной, «мирской» одеждой. Я пристраиваю корзинку на краю столика перед зеркалом, поправляю открытку. Надо уходить. Но зеленоватые тени в углах напоминают мне о другой комнате и беззащитном лице Алекса во сне.       Лице, которое мне так и не суждено будет поцеловать. Я встряхиваю головой, отгоняя глупые мысли, и словно во сне отступаю на пару шагов назад. В то же мгновение дверь за моей спиной открывается. Я налетаю на кого-то, чуть не падаю. Зато падают цветы, которые Алекс, видимо, нес в руках. Несколько букетов, завернутых в оберточную бумагу и целлофан, с шелестом валятся на пол.  — Принц? — слышу я удивленный возглас Алекса. Мое сердце совершает прыжок, на мгновение помешав мне вдохнуть, а затем тоже падает и летит куда-то вниз, до цокольного этажа.  — Простите, — выдыхаю я и наклоняюсь, чтобы поднять букеты. И спрятать вспыхнувшее лицо. Снова я извиняюсь. Каждую нашу встречу я только и делаю, что извиняюсь снова, и снова, и снова. Простите, я уронил ваши цветы. Простите, я снова лезу в вашу жизнь. Простите-простите. Какая нелепость, боже мой! Вся моя жизнь — это сплошная нелепость.  — Признаться, я уже думал, ты позабыл обо мне, — говорит Алекс вдруг, присаживаясь рядом со мной и поднимая с пола букет маргариток. — Так давно тебя не было видно.       Я стискиваю в пальцах тонкие стебли и чувствую, как в ладонь впивается шип. С роз обычно обрезают все шипы, это точно. Но иногда бывают промашки и… От боли к глазам подступают слезы, но я удерживаю их.  — Вы же сказали мне не приходить, — отзываюсь я тихо и выпрямляюсь. — Помните? Алекс выпрямляется тоже, улыбаясь какой-то кроткой, неземной и немного растерянной улыбкой. Я ещё никогда не видел у него такой улыбки. Мне казалось, каждую нашу встречу он только сильнее меня ненавидит.  — Может быть и сказал, — говорит он, сваливая свои букеты на диван и вытирая ладонью пот со лба. — В любом случае, я должен тебе контрамарку и…       Алекс вдруг замирает, глядя в одну точку за моей спиной.       Я тоже невольно оглядываюсь, ищу глазами, что он такое страшное там увидел, но ничего интересного не вижу. Только корзина на захламленном столике.  — Что-то не так? — спрашиваю я робко. От выражения, проявляющегося на его лице, я чувствую, как на спине выступает холодный пот.       Алекс нервно дёргает уголком рта, глядя на корзину так, будто это нечто настолько омерзительное, вроде дохлой вороны, которую пару раз переехал грузовик, что находится с ней в одной комнате совершенно невозможно.  — Я же говорил, больше не присылать мне эти цветы! — почти что шипит Алекс, сжимая руки в кулаки. — Неужели это так трудно: сделать то, что я прошу?       Мне становится трудно дышать. Дьявол. Я все испортил. Все.  — Хотите, я их выброшу? — шепчу я, невольно отступая на шаг. В этот момент Алекс меня просто до ужаса пугает. Он переводит взгляд на меня, и по красивому лицу словно проходит волна: я прямо вижу, как он пытается справиться с собой, натянуть маску безразличия.  — Не нужно, — говорит Алекс каким-то металлическим голосом, — но я этого никогда не прощу. Ненавижу, когда люди не желают слушать то, что им говорят!       И тут я до конца осознаю, как сильно подставил Катрину. Меня даже в дрожь бросает от ужаса. Я ведь не хотел ничего плохого. Я… Я обнимаю себя за плечи. Нужно сознаться, сказать, что цветы — моя инициатива. Что Катрина тут не при чем, я просто слишком хотел его увидеть и нашел предлог… Я смотрю в его перекошенное лицо и не чувствую в себе никакой смелости. Он меня прогонит. И больше никогда к себе не подпустит. Никогда. Я просто… уже ничего не смогу исправить. Такой он человек — я вижу это под жесткой линии губ, по взгляду. И молчу. Алекс медленно проводит рукой по лицу и переводит взгляд на меня, я невольно съеживаюсь, ожидая, что он сейчас же выставит меня вон, но Алекс только прерывисто вздыхает.  — Люди думают, что своей настойчивостью могут чего-то добиться, — говорит он тихо, глядя куда-то за мое плечо. — А в итоге они только сильнее принижают себя, понимаешь, принц? Никого нельзя взять силой. Даже меня, тем более меня… Я смотрю в его глаза и невольно киваю. Нужно уйти. Прямо сейчас уйти и больше не появляться. Он все сказал, куда уже яснее? Я ничего здесь не добьюсь. Никогда прежде не пытался, чего уж теперь… просто сцепить зубы и стараться отвлечь себя работой, чем угодно. Все как обычно.  — Я… пойду, — говорю я тихо. — Рад, что вы поправились.  — Постой, — говорит Алекс вдруг, его взгляд будто бы смягчается, или мне это только кажется? — Твой рабочий день уже окончен? Я хочу выпить кофе, сто лет никуда не выбирался… Может, ты составишь мне компанию?       Комната перед глазами опрокидывается, я сам едва не падаю и делаю шаг, чтобы опереться на стену. Несколько секунд я только смотрю на Алекса и не могу выдавить из себя ни звука, хотя мне хочется кричать и петь: «да-да-да, конечно, что угодно, что захотите!». Но язык словно прилип к небу, и мне никак с ним не совладать. Я просто… не заслужил этого. Я же…  — Конечно, — бормочу я невнятно. — Да, я… совершенно свободен. На корзинку цветов на столике смотреть почти физически больно.  — Отлично, — Алекс улыбается, как мне кажется, немного наигранно, но в то же время ласково. — Тогда подожди меня у служебного выхода, я переоденусь и спущусь. Идет? Минут пятнадцать, да? Я несколько секунд смотрю ему в глаза. Если скажу, что сам купил эти цветы, он тут же перестанет мне улыбаться. Если узнает, что я люблю его, как одержимый. Глупо, но так… так неотвязно. И при этом даже не знаю, чего от него хочу… А чего он от меня хочет? Зачем ему пить со мной кофе? Просто потому, что он чувствует себя «должным» мне или как?  — Хорошо, — я тоже растягиваю губы в улыбке и быстро выхожу из гримерки. На улице уже немного прохладно. И темно совершенно. Небо затянули низкие тучи, которые в свете фонарей кажутся грязно-серыми, застиранными, как старое ватное одеяло. Возле служебного входа стоит какая-то женщина в наброшенной на плечи куртке, и торопливо курит.  — М-можно сигаретку, пожалуйста? — прошу я. Она окидывает меня ничего не выражающим, усталым взглядом, и дает закурить. Курить я не умею. Пробовал давно, сто лет назад. Я захожусь кашлем, но затягиваюсь снова. Кажется, словно дым, как монтажная пена, заполняет образовавшуюся под ребрами пустоту.       Я успеваю выкурить сигарету до половины, когда дверь служебного выхода очередной раз открывается и оттуда выходит Алекс Франт, на ходу поднимая воротник укороченного черного пальто. Он смотрится в нем невероятно элегантно, будто сошел со страниц какого-то модного журнала. Не обращая внимания на женщину у лестницы, он подходит ко мне, криво усмехаясь.  — Ты куришь? Никогда бы не подумал. Впрочем, не важно, идем, Патрик. Тут недалеко есть чудесная кофейня и там всегда почти пусто в это время.       Я киваю и неловко тушу сигарету о стену. На ней уже полно подпалин и бессодержательных надписей. Мне не нравится, что он увидел меня с сигаретой. Подумает обо мне не весть что.  — Я не курю, — произношу вслух, выбрасывая окурок и пряча руки в карманы пальто. — Просто… захотелось.       Алекс неопределенно хмыкает и кивком делает мне знак идти. Я не возражаю. Мне кажется, я бы пошел за ним куда угодно, даже в преисподнюю. Но пока что мы идем по плохо освещенным улицам моего родного города, иногда тоже казавшимся мне филиалом ада, но все же здесь немного прохладнее.  — Скажи, принц, — нарушает вдруг молчание Алекс, — а чем ты занимаешься, когда не развозишь цветы неблагодарным нахалам, вроде меня?       — Собираю букеты, — произношу я медленно, глядя себе под ноги. — Целыми днями сижу в цветочном магазине. И… рисую еще. Открытки, — прибавляю я. Жизнь немедленно кажется мне скучной и однообразной. Даже рассказать нечего. Тоска.       Словно в подтверждение этих мыслей, я оступаюсь в полумраке и погружаюсь ботинком в глубокую лужу. С языка само собой срывается непечатное слово и я чувствую, как моментально промокает нога.  — Осторожно! — восклицает Алекс, хотя уже поздно, и хватает меня под локоть, не давая упасть.       Я вцепляюсь в его руку и перевожу дыхание. И хотя чувствую себя ужасно глупо, это так приятно, что он близко. Ближе, чем когда-либо прежде.  — Все в порядке, — отзываюсь я почти шепотом, глядя в его лицо. В сумраке улице и теплом свете фонарей черты его лица становятся мягче, и он кажется еще привлекательнее, хотя казалось бы, дальше просто некуда.       Он вдруг смеется и свободной рукой встрепывает мне волосы.  — Кажется, теперь я должен тебе еще и ботинки? Я моментально вспыхиваю, как завороженный глядя в его светящиеся магнетическим светом глаза.  — Какие глупости, вы ничего мне не должны! — бормочу я, не в силах оторвать взгляда от его лица. Алекс улыбается, весело и мягко, одному лишь мне, и снова поглаживает меня по волосам.  — Тогда скорее идем греться, малыш, — говорит он, — не хочу, чтобы ты валялся в горячке, как я тогда.       Я невольно жмурюсь, с трудом сдерживаюсь, чтобы не податься навстречу его руке. Продлить это прикосновение, удержать его. Я даже, кажется, все же делаю легкое движение, и все же останавливаю себя.  — Идем, — шепчу я одними губами, но стою на месте, боясь стряхнуть его руку. Алекс все-таки выпускает меня из этого подобия объятий и мы продолжаем путь, хотя мне кажется, что я не иду, а словно бы парю над землей. А когда все-таки решаюсь взглянуть на него украдкой, я вижу, что он улыбается своим мыслям, снова спрятав руки в карманы пальто.       Странно, что он ко мне прикоснулся. То есть, это же не очень типично — взять и погладить кого-то по волосам? Другого парня. От волнения у меня снова кружится голова. Я стискиваю пальцы в карманах пальто.       Нельзя фантазировать. Стоит увлечься и уже не понимаешь, где правда — а где только твои домыслы. Нет.  — Вам понравился портрет? — произношу я довольно внезапно даже для себя и тут же думаю, что не стоило этого делать.       Алекс тут же поворачивается ко мне, улыбаясь так, словно давно ждал этого вопроса.  — Очень… тонкая работа, — говорит он негромко, голос больше походит на мурлыкание, — видно, что она выполнена с любовью…       Я запинаюсь на ровном месте и снова едва не падаю, а улица кружится и покачивается перед глазами. Лицо вспыхивает ярче фонарей. Дьявол, он видит меня насквозь! Насквозь! И только вопрос времени, пока ему надоест играть со мной и… что? Он расхохочется мне в лицо? Глупый педик, чего себе возомнил? Или… я бессильно хватаю губами воздух.       -…с любовью к искусству, я имею в виду, — словно сквозь толщу воды доносится до меня голос Алекса. — У тебя настоящий талант. Я бы взглянул на другие работы и… о, а вот мы и пришли!       Да он просто смеется надо мной! Мне хочется убежать. Или разреветься. Или снова забраться в ванну и чтобы мир исчез. Никогда из нее не вылезать. Так и помереть там, лежа в воде. Я вскидываю на него глаза, останавливаясь у самого входа в кофейню.  — А вы их видели, — говорю я негромко, но отчетливо. — Те открытки в букетах… И есть то самое «искусство». Он усмехается, глядя мне в лицо, а потом открывает дверь кафе, пропуская меня вперед, словно даму:  — Идем, малыш, мне кажется, ты сильно продрог и тебе нужно скорее согреться. От его нежного «малыш» меня бросает в дрожь. Еще немного — и я ему поверю. А это очень глупо. Но не могу же я прямо спросить его, глядя в глаза: «что вам от меня нужно?». И я покорно переступаю порог кофейни. Там сумрачно, едва ли светлее, чем на улице, но тепло. Пахнет кофе и сиропами, играет что-то негромкое, мурлыкающее. Места совсем немного. С полдюжины круглых деревянных столиков, очень стильно обшарпанных, с особым лоском. Стены словно бы совсем не обработаны, на них — гирлянды и яркие фонарики, над баром в глубине зала  — куча фотографий на прищепках. Полароид, скорее всего. Или современная имитация. Модный лофт, теплый и приятный, не вызывающий никого отторжения.       — Мне нравится вон тот столик, у лестницы, — негромко говорит Алекс, расстегивая пуговицы пальто. И только после его слов я замечаю у дальней стены витую металлическую лестницу, уходящую куда-то на верхний этаж. — А еще тут варят потрясающее какао, если вдруг ты не хочешь пить кофе на ночь. Идем?       Я покорно плетусь следом, на ходу стягивая с себя пальто. Только тут я замечаю, что и правда замерз. И в ботинке хлюпает. И еще очень хочется есть, потому что со всем этим безумием, так внезапно на меня рухнувшим, я даже пообедать забыл. Я устраиваюсь за столиком у стены, забившись в самый угол. Рыба всегда говорит, что это признак невротика, но, надеюсь, Алекс не так хорош в психологии.  — Здесь мило, — говорю я робко, едва справляясь с желанием обнять себя за плечи. Ощущение такое, словно скопившийся во мне холод пытается выбраться наружу.       Алекс окидывает меня внимательным взглядом, но не успевает что-то сказать, как к нашему столику подходит официантка в длинном холщовом фартуке и кладет меню на столик.  — Мне как обычно, а для молодого человека какао и плед, — говорит Алекс, не задумываясь. — И мы еще выберем что-то попозже. Официантка кивает и уходит, оставив нам меню.  — Ничего, что я так своевольничаю? — спрашивает Алекс, переводя взгляд на меня. — Ты можешь выбрать еще, что захочешь. Я угощаю.       Я подтягиваю к себе меню. Ощущение странное. Мне должно быть приятно, что он позаботился обо мне. И в то же время я почему-то чувствую себя мягкой игрушкой, которую посадили за столик и играют в чаепитие.       Я вообще-то не очень люблю какао, обычно его делают слишком сладким.  — Спасибо, — и все же улыбка получается у меня сама собой. Когда я вижу его так близко, не улыбаться просто невозможно. В мягком рассеянном свете он особенно красив. Теплые тона словно делают его ближе. В таком свете я даже могу поверить, что нравлюсь ему — совсем немножко.  — Вам совсем не обязательно за меня платить, — замечаю я осторожно. — Я могу и сам… Алекс подпирает щеку ладонью и наклоняется ко мне чуть ближе, говоря негромко:  — Но мне очень хочется, Патрик, неужели вы не позволите мне этот маленький каприз? — Его магнетическая улыбка притягивает взгляд. — К тому же, вы спасли меня от неминуемой смерти от гриппа. Я очень ценю такие вещи.       Я невольно подаюсь ему навстречу, тоже опираясь на стол. Кажется, вечно мог бы смотреть на то, как двигаются его губы. Или все дело в том, как ложится свет?.. Никогда не целовался с мужчиной, думаю я, глядя на эти потрясающие губы. Еще ни разу. И никогда раньше мне не хотелось этого так сильно.       Мысль такая отчетливая, что я сам немного пугаюсь, словно Алекс может прочесть ее у меня в голове.  — Я ничего особенного не сделал, — возражаю я и тут же прибавляю: — Нет, если вам хочется, я не против. Просто это совсем не обязательно, то есть… Разумеется, вы можете делать все, что хотите. Алекс вдруг посылает мне — я могу поклясться! — абсолютно кокетливый взгляд из-под ресниц, от чего у меня немедленно вспыхивают щеки.       — Ну вот и отлично, — удовлетворенно улыбается он, откидываясь на спинку стула. Я не успеваю ответить, потому что в этот момент официантка приносит нам напитки. Расставив чашки, она протягивает мне плед и удаляется, забрав поднос.       Я неловко набрасываю плед на плечи. Обычный клетчатый плед, акриловый, из тех, что мгновенно покрываются катышками. Но этот пока как новенький. Становится немного теплее, только в ботинке все еще мокро, но с этим уже ничего не поделаешь. Подтянув к себе бокал, я осторожно делаю глоток и облизываю губы. Довольно вкусно. Хотя все же немного слишком сладко. Я делаю еще глоток и снова облизываюсь.       У Алекса, судя по виду бокала, кофе по-ирландски. А мне он заказал какао, как младшему братишке, черт побери. Я чувствую новую вспышку раздражения и отвожу взгляд пытаясь ее подавить.  — И все же, — подает голос Алекс, — мне бы хотелось взглянуть на другие ваши работы, Патрик. Если, конечно, это возможно. Не вижу смысла настаивать. Просто открытки у меня не было времени рассматривать, уж простите меня за это. Я неопределенно повожу плечами. Что я могу показать? Всех этих фейри для детских книжек, которых я собираю в папку с таким усердием, словно когда-то это и в самом деле может выйти в печать? Или его портреты? Бесконечные воспевания каждой его черты: рук, взгляда, излома бровей, распахнутого ворота рубашки и резкой тени в ямке между ключицами.  — Если хотите, — произношу я, так ничего и не решив. И вдруг добавляю: — Почему вы говорите мне то «ты», то «вы»?       Алекс громко хмыкает, снова ухмыляясь одной стороной лица. Будто знает, как мне нравится эта его странная улыбка.  — О, в самом деле? — говорит он, в голосе слышится неподдельное удивление. — Прости… Простите, Патрик, если это вас задевает. Просто я, когда забываюсь, то начинаю нести всякую чушь. Я не хотел обидеть вас этим.       Я сам невольно улыбаюсь и качаю головой.  — Нет, я… Мне даже нравится, когда вы говорите мне «ты», — признаюсь я. Еще мне нравится, когда он называет меня «малыш» и «принц», и касается моих волос. Но на такое признание меня уже не хватает. Одной мысли достаточно, чтобы меня бросило в дрожь.  — А знаете, — выпаливаю я, — я бы съел пару сэндвичей, если вы не против.       — Разумеется, нет, — Алекс придвигает мне меню. — А еще у них тут очень вкусные колбаски, рекомендую. Я бы тоже, пожалуй, что-то съел. Я утыкаюсь в меню. В полумраке сложновато различить коричневатые буквы на темном фоне, но как только я думаю об этом, рядом с нашим столиком возникает официантка и ставит на него зажженную длинную свечу в импровизированном подсвечнике из винной бутылки.       Я бросаю на Алекса осторожный взгляд поверх меню. Теперь атмосфера еще сильнее навевает мысли о свидании, но Алекс совсем не кажется напряженным. Я пытаюсь снова углубиться в меню, но слова просто соскальзывают с моего сознания, так что я, наконец, сдаюсь.  — Простите, а можно сэндвич? С курицей, — прибавляю я. Официантка кивает безо всякого выражения на лице.       — А мне, пожалуйста, картошку фри и отбивную, — даже не заглядывая в меню, заказывает Алекс. Девушка кивает и удаляется. Алекс устало трет пальцами глаза и обескураживающе улыбается. — Ты не устал? Я вот третий день выспаться не могу. То репетиции, то съемки с утра… Но у тебя ведь работа гораздо утомительнее…       Я машинально качаю головой. Его улыбка очаровывает меня до полной потери способности соображать. Даже это простое движение усталого человека выглядит как-то особенно стильно. Скорее всего он и не задумывается над этим, но что бы он ни сделал, выглядит как произведение искусства.  — Вовсе нет, — возражаю я осторожно и отпиваю ещё какао, — у меня очень простая работа — следи за цветами да делай букеты на заказ. Я смотрю на свои исцарапанные, потрескавшиеся руки и прячу их под стол.  — Мне ведь не нужно… ничего отдавать. Вкладать часть себя. Постоянно быть на виду…       Алекс качает головой, допивая свой кофе. Странно, что он вообще позвал меня сюда. Для чего? Зачем? Неужели ему просто не с кем выпить вечером, как было некому привезти лекарства? Вот ни за что не могу поверить.  — Мне кажется, ты немного лукавишь, сиреневый принц, — говорит Алекс, откидываюсь на спинку стула. — Ну да ладно, это мелочи. Он замолкает, глядя куда-то в стену, поверх моей головы. Пользуясь моментом, я изучаю его лицо. Линию бровей, разрез глаз, тень ресниц на скулах, прямую линию носа и изгиб губ. Мог бы делать это вечно — просто сидеть и смотреть на него. Как раз это очень легко. Потому что, что сказать, я даже не представляю. У меня вообще проблемы с этим — с тем, чтобы говорить с людьми.  — А вам… нравится, то, что вы делаете? — спрашиваю я негромко, рассматривая след от секатора у себя на пальце. — То есть, если вы так сильно устаете… И вы часто такой грустный, когда я вас вижу.       В это время нам приносят заказ и пока официантка расставляет тарелки, Алекс молчит, хотя и смотрит на меня заинтересованно, чуть прищурив глаза.       Когда девушка удаляется, он наклоняется немного ближе и негромко говорит:  — Я люблю театр больше всего на свете, но мне кажется, что с каждым разом на сцене, я лишаюсь небольшой частички себя. А я ведь выхожу на сцену по несколько раз в неделю, понимаешь?       Я внимательно смотрю ему в глаза. Совсем не похоже, что он шутит. Или играет. В общем, притворяется. Долго выдерживать его взгляд я не могу и снова принимаюсь рассматривать свои пальцы. Мне представляется кусок мыла, который тает и тает, пока не исчезает совсем.  — «Истончаюсь, как кусок масла, размазанный по слишком большому ломтю хлеба», — бормочу я себе под нос и тут же смолкаю, опасливо глядя на Алекса. Так он точно примет меня за сумасшедшего. Вечно сказки лезут из меня не к месту и не ко времени.       Я вижу, как дёргаются уголки его губ, будто он сдерживает улыбку, но взгляд Алекса остаётся серьезным.  — Да, — говорит он, — это чем-то похоже. Только вместо Кольца Всевластья у меня… «раздутое самомнение и чересчур большие амбиции». Алекс фыркает и берется за вилку, пока я смотрю на него расширенными от удивления глазами. Не знаю, что удивляет меня больше: что он узнал цитату или то, как произнес остаток фразы — словно сам цитировал кого-то. Я подтягиваю к себе тарелку с сэндвичем и с полминуты внимательно рассматриваю аккуратные, как по линейке, треугольники хлеба. К сэндвичам здесь подают картошку фри, какой-то замороченный соус и маринованные огурчики. И стоит это, наверное, в половину той суммы, что я выложил за никому не нужный букет.  — Если вы так много отдаете на сцене, — я беру пальцами кусок картошки, потом вдруг думаю, что это как-то варварски, но не есть же картошку фри ножом и вилкой, верно? — и ничего не получаете взамен, то постепенно отдавать станет нечего. Если вас никто не наполняет. Или ничто, — сообщаю я сверх аккуратному сэндвичу перед собой.       — Резонно, малыш, — Алекс поддевает вилкой кусок картошки со своей тарелки и некоторое время его пристально рассматривает. — Иногда я боюсь, что закончусь быстрее, чем смогу сделать что-то действительно стоящее… Он с отсутствующим видом отправляет в рот картошку, несколько секунд смотрит куда-то, словно бы внутрь себя, но потом вдруг поднимает голову и подмигивает мне с озорным видом.  — Забудь, малыш. Я когда немного выпью, всегда начинаю рассказывать какие-то страшные истории… Особенно, если есть рядом идеальный слушатель, вроде тебя.       Я мгновенно краснею и принимаюсь вертеть головой по сторонам, словно меня и в самом деле интересует, что творится вокруг. В зале почти никого, за окном, кажется, накрапывает дождь, а официантки у бара тихонько перешептываются о чем-то, бросая на нас быстрые взгляды. Интересно, как мы выглядим со стороны? Разве мужчины ходят вот так просто выпить вместе кофе? Не пива в ближайший бар, а какао в тихой кофейне… Я краснею еще сильнее и утыкаюсь взглядом в свою тарелку.  — Рассказывайте, пожалуйста, я совсем не против. Мне нравится вас слушать, — произношу я негромко и, бросив еще один взгляд на официанток, принимаюсь за свой сэндвич.       Алекс же, напротив, будто бы не обращает на них никакого внимания. Некоторое время он ест молча, думая о чем-то своем. Я тоже сохраняю тишину, мне вдруг кажется, что я на четверть шага пересек ту черту, которая разделяет меня и Алекса. Словно это лестница в небо, а я поднялся на какие-то пару ступеней и сейчас смотрю на него снизу вверх, как на недосягаемое божество, улыбнувшееся мне с небес.       — Вас не раздражает, когда на вас глазеют? — произношу я вдруг, дожевав один из сэндвичей и умяв половину картошки. — То есть… просто, кто придется. Даже поесть нормально нельзя, чтобы кто-то не пялился. Наверное, очень утомляет?       Алекс приподнимает бровь и рассеяно оглядывается по сторонам. Но официантки уже разбежались и перемещаются по залу с невинным видом.  — Я этого давно не замечаю, — признается он, чуть помедлив, и откладывает вилку в сторону. — Есть… специальные техники. Но на самом деле, я на виду почти всю жизнь. Моя мама… была известной актрисой, если ты не знаешь. Еще со школы ко мне были прикованы взгляды общественности. Мама… говорила, что так и должно быть, но… это довольно трудно принять, когда тебе шесть лет.       Я машинально киваю, а сам смущаюсь — даже его биографию на википедии прочесть не удосужился, горе-влюбленный.  — Вы поэтому стали актером? Из-за мамы? — спрашиваю я, и тут же думаю, что, может, не стоило этого говорить.       Алекс щурится и по выражению его лица я понимаю, что точно не стоило.  — Я бы мог сказать, что это — мое призвание, но тогда получится излишне пафосно, — говорит он, наконец, элегантно промокая губы салфеткой. — Я и так наговорил тебе… всякого. Думаю, не стоит упоминать, что наш разговор и эта встреча должна остаться между нами, да, малыш?       Я поспешно киваю и снова опускаю взгляд. Свой сэндвич я доедаю в молчании. Алекс допивает кофе. Я к своему какао больше не притрагиваюсь. С удовольствием выпил бы чашку эспрессо со стаканом холодной воды. Но заявить об этом вслух я не решаюсь. Алекс наверняка захочет и за это заплатить, а я… вовсе не для этого пришел, чтобы он тратил на меня свои деньги. Так что я снова рассматриваю свои пальцы и молчу. Мне кажется, что хрупкое равновесие, установившееся между нами, опрокинулось моим последний вопросом, и я не знаю, что сделать, чтобы вернуть его. К тому же, мне вдруг вспоминается, как Алекс разозлился, увидев цветы. Я должен сказать ему, что они от меня, и Катрина тут не при чем.       — Вы можете что угодно мне рассказывать, — произношу я вместо признания. — Или ничего. Как захотите. Я никому не собираюсь об это рассказывать. Я не журналист и не блогер, не беспокойтесь.       — Извини, но я должен был перестраховаться, — говорит Алекс и выразительно смотрит на наручные часы. Я совсем не разбираюсь в таких вещах, но мне кажется, что они очень дорогие. — Дело не в тебе, а в людях… в принципе, понимаешь? Может быть, хочешь что-нибудь еще? Я поспешно мотаю головой и Алекс жестом подзывает официантку, чтобы попросить счет.       Я молча смотрю, как он рассчитывается, даже не глядя на цифру в счете. Просто достает банковскую карточку и убирает ее в карман. Странно, а квартира его вовсе не производит впечатление… жилища особенно состоятельного человека.  — Спасибо, что пригласили меня, — говорю я, поднимаясь, и набрасываю на плечи свое пальто. Звучит совершенно деревянно, но я не знаю, что еще сказать.       Алекс тоже поднимается, надевает пальто, аккуратно поправляет манжеты рубашки, приглаживает ладонью волосы. И все это невероятно элегантно, так что просто дух захватывает. Он просто не может быть таким идеальным. Но тем не менее ему удается. Или я — просто влюбленный идиот.  — Это тебе спасибо, что согласился составить мне компанию, — говорит Алекс, в его улыбке мне чудится нежность. — Мне было приятно.       Я хочу ответить что-нибудь столь же любезное, но у меня начисто отнимается язык, и я только беспомощно краснею, глядя на него, как дурак.       Под внимательными взглядами официанток мы покидаем кофейню. Дождь уже закончился, и мокрый асфальт искрится в свете фонарей. Похолодало. Я чувствую, как промокшая нога снова начинает мерзнуть, а изо рта появляется пар от дыхания.       — Тебе в какую сторону? — спрашивает Алекс, но я от восторга совсем не ориентировался в пространстве, когда мы сюда шли, и поэтому просто называю свой район.  — Давай, провожу тебя до остановки? — предлагает он, поднимая воротник пальто. — Чтобы ты точно не заблудился в здешних закоулках.       Я только киваю. Чем дальше, тем сильнее все это напоминает свидание, и я уже знаю, что не усну сегодня, а буду снова и снова думать обо всем, что произошло за этот вечер. Мы медленно идем рядом, ничего не говоря, по темным, плохо освещенным улицам, и повисшая между нами тишина кажется мне… скорее приятной. Совсем не неловкой.       Я украдкой поглядываю на Алекса. Он кажется погруженным в какие-то свои мысли и не обращает на меня никакого внимания, как будто меня здесь нет и вовсе. Я чувствую легкий укол ревности где-то на краю сознания, но отгоняю его раздраженно. Я и так получил сегодня больше, чем мог ожидать даже в самом безумном сне.       — Патрик, — окликает меня Алекс вдруг и останавливается посреди дороги. Вокруг темно, только светится далекий фонарь впереди, да окна каких-то домов. — Скажи, Патрик, тебе действительно нравятся мои работы в театре? Или это… просто, ну… Просто лесть?       У меня перехватывает дыхание. Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь подобрать слова, но я голове почему-то пусто, как в пересохшем колодце.       — Я ничего не понимаю в театре, — наконец, произношу я, глядя ему в глаза. В окружающем нас сумраке они кажутся совсем черными. — Вообще в нем не разбираюсь. Но я тогда… тогда правду сказал. Никогда не чувствовал ничего подобного. Я вообще-то не плакса, но вы не раз заставили мне плакать, — прибавляю я и только потом понимаю, что фраза прозвучала как-то странно.       Я не понимаю, в какой момент Алекс оказывается вдруг очень близко, так близко, что я невольно отступаю на шаг назад, к стене безликого дома. Не потому, что испугался или мне действительно хотелось отшатнуться, а просто по инерции.       Не понимаю, в какой момент Алекс вдруг касается моего плеча, словно придерживая, а другой рукой поглаживает по волосам.       — Скажи, малыш, — шепчет он едва слышно, — если вдруг… если вдруг я… иссякну, ты будешь помнить обо мне?       У меня пересыхает в горле. Даже если бы я смог связать сейчас хоть два слова, произнести их мне было не под силу. Язык будто распух и напрочь перестал мне подчиняться. От прикосновения Алекса к моим волосам по телу пробегают короткие электрические разряды, прошивающие позвоночник, и от них внутри становится тепло и колко.       Я пытаюсь сглотнуть, но не могу, только бессильно давлюсь воздухом.       — Буду, — шепчу я пересохшими губами.       — Больше всего на свете, — словно сквозь толстое стекло доносится до меня шепот, — больше всего на свете я боюсь стать, как они… Эти механические куклы, которые отрабатывают свои роли, чтобы купить автомобиль или квартиру в ипотеку. Которые ничего не чувствуют. Я лучше умру или сопьюсь, но я не стану…       Его слова почти не касаются моего сознания. Я плыву, подчиняясь нежным прикосновениям его руки, и прикрываю глаза, ощущая, как поясница сама собой немного прогибается от этих коротких разрядов. Мы так близко, что я почти прижимаюсь к Алексу, от него пахнет кофе и чуточку — алкоголем, или это мне только так кажется.       Я прикрываю глаза, начисто отрешаясь от реальности.       — Никогда, — шепчу я полуосознанно, просто потому что чувствую - нужно сказать именно это. — Никогда такого не будет.       А затем я вдруг чувствую, как моих губ касаются чужие горячие губы. Сперва невесомо и осторожно, но уже в следующее мгновение — требовательно, жарко. Я вжимаюсь спиной в холодную и влажную стену, но почти не чувствую этого, а ощущаю лишь пальцы Алекса, ласкающие мой затылок, и его губы, все более настойчиво терзающие мои.       Я пугаюсь. Я даже не сразу понимаю, что именно происходит.       Он целует меня.       Алекс.       Меня.       Алекс Франт прижимает меня к стене в какой-то подворотне и целует так самозабвенно. Вместе с осознанием этого факта меня охватывает дрожь такой силы, что я изгибаюсь, вцепляясь в стильное пальто Алекса, и издаю тихий удивленный стон. А затем тело напрочь отказывается подчиняться.       Алекс целует меня жадно, почти болезненно, а я даже не успеваю отвечать ему, потому что язык словно онемел, да и… я ведь никогда… То есть, только пару раз с девчонками, но тогда все было не так. Робкое прикосновение губ, дальше не заходило. И я просто не знаю, что мне делать сейчас. И только сильнее вцепляюсь пальцами в плечи Алекса, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы.       Внезапно он отстраняется. У меня перед глазами вертится какая-то гребанная веселая карусель, так что я не сразу понимаю, что именно произошло.       Алекс невозмутимо берет меня за плечи, отодвигает от стены и, кажется, даже аккуратно отряхивает мое пальто.       — Я это запомню, принц, — говорит он негромко. — Идем.       Я покорно тащусь за ним следом, с трудом переставляя непослушные ноги. Колени словно ватные, внутри все пылает и скручивает, губы печет, как от ожога. И я совершенно, абсолютно ничего не понимаю. Как во сне, когда напрочь теряешь нить, что отчего происходит, и только наблюдаешь, как одно переходит в другое, затем — в третье и так далее. Вот с таким чувством я следую за Алексом, цепляясь за рукав его пальто.       Мы минуем какую-то очередную подворотню и неожиданно выходим на оживленную улицу, там ярко горят фонари, куда-то спешат люди и шумят автомобили. Я словно бы выхожу из подземного сказочного мира в мир людей, так это все меня оглушает. Алекс подводит меня к автобусной остановке и похлопывает по плечу:  — Ты как, принц? Порядок? Доберешься домой? Мне в другую сторону, но я могу посадить тебя на автобус…       Я машинально киваю. Голова слегка кружится. Я жмурюсь на внешний мир, который вдруг так громко заявил о себе, и тру лицо ладонью.       — Да, — бормочу я, — я… да. Посмотреть ему в глаза я не могу. Просто физически. И гляжу только себе под ноги, словно это я первый прижал его к стене и целовал так страстно, что у меня до сих пор горят губы.  — Кажется, это твой автобус, — указывает Алекс, и я снова киваю, покорно входя в распахнувшиеся двери. «Нужно сказать ему, что эти цветы от меня!», — осознаю я вдруг очень отчетливо. Нельзя просто взять и уехать с этим. Я поспешно оборачиваюсь, чуть не сверзившись со ступеньки. Алекс уже сделал пару шагов от остановки, и я окликаю его так неожиданно громко, что чуть не глохну от своего голоса:  — Алекс! Я должен признаться!.. — но тут двери закрываются у меня перед носом, я не успеваю рассмотреть даже лица Алекса.       Несколько пассажиров сверлят меня удивлёнными взглядами, пока я покупаю билет и, совершенно оглушенный, падаю на первое попавшее место. Автобус гудит, увозя меня от Алекса, от этого вечера, больше похожего на сон, от сказочного подземного мира подворотен. Я чувствую себя в стельку пьяным. И невероятно несчастным.       Произошедшего слишком много, чтобы уместиться в моей голове. И я говорю себе — не думай. Просто возьми и запихни все это в самый дальний угол, разберешься со всем этим позже. Просто не думай. Потому что если и в самом деле думать о том, что Алекс Франт целовал меня в темной подворотне, можно до чего угодно дойти. Можно решить, что ему, например, нравлюсь. А это уже ни в какие ворота. Это невероятнее всего, что когда-либо было в моей жизни.       Я не помню, как возвращаюсь домой. Уже за полночь, в квартире тихо. Рыба то ли спит, то ли сама ещё не вернулась, а у меня нет сил проверять. Я просто разуваюсь, стаскиваю пальто и бреду в свою комнату. Мне нужно просто уснуть. Погрузиться в сон. Представить, что все произошедшее было сном. Иначе, я просто свихнусь.       Не раздеваясь, не снимая даже промокший носок, я падаю на постель и заворачиваюсь в одеяло. И отрубаюсь почти мгновенно. Словно кто-то бьет меня по голове и все, темнота.