Сиреневый принц

Сегодня мне всё-таки удалось сделать этого Палмера, о да! Ещё и при всей труппе, что особенно приятно. Он сам виноват, я просил его высказывать претензии ко мне без свидетелей, но нет, его это не устраивало. Он получил по заслугам! Правда, Джордж по окончании репетиции попросил меня поменьше задирать Палмера, чтобы он, не дай бог, не отказался от постановки. Можно подумать, я его трогаю! Я могу стерпеть несправедливость исключительно ради собственной выгоды, но в данном случае, ее не вижу. Впрочем, мне действительно нет нужды трогать этого писателишку, лишь бы он держался от меня подальше. Все предельно просто. Но что-то мне подсказывает: на этом наше противостояние не окончилось… Хотя следующая репетиция проходит удивительно тихо. Я кожей чувствую едкий взгляд из зрительного зала, но больше оттуда не доносится ни слова. Пьянящее чувство победы. От этого я играю совершенно самозабвенно, целиком отдавшись импульсу. Все идет так гладко, сцена за сценой, ни одного замечания в мою сторону. Я чувствую себя окрыленным. Словно сбросил в пропасть виснущего на моей шее Палмера, чьи цепкие лапки мешали дышать. И вот — освобождение. Так что из зала я ухожу с высоко поднятой головой и неспеша следую до гримерки. Пока мы работаем без декораций и без грима. Но я все равно чувствую себя взмокшим и усталым. Мысли только о том, чтобы добраться до постели и упасть, но как раз когда я начинаю переодеваться, в дверь стучат. Я только успеваю застегнуть ремень на брюках, испытывая нестерпимое желание послать неизвестного визитера к черту, но сдерживаюсь. Накинув на плечи рубашку, я машинально приглаживаю волосы и кричу: — Войдите! — Добрый вечер, — Палмер улыбается уголком рта и прикрывает за собой дверь. В гримерке тут же становится тесно. И жарко. По крайней мере мне — от мгновенно вспыхнувшего раздражения. Он окидывает внимательным взглядом разбросанные на диване вещи, захламленный стол и засохшие в углу цветы, брошенные просто на пол, и едва заметно вскидывает брови. — Надеюсь, вы не слишком спешите? Я бы хотел побеседовать с вами. Он не так уж велик ростом, этот Палмер. Наверное, на голову ниже меня, так что я невольно смотрю на него сверху вниз, будто разговариваю с младшим братом. Но близкое общение с Джорджем давно приучило меня, что порой от невысоких людей следует ожидать гораздо больше гадостей, чем от тех, кого природа ростом не обделила. И... Это был определенно полезный опыт. Палмер же напоминал мне маленькую собачку, вроде скотч-терьера или спаниеля — убить не убьет, но в ногу вцепится и прогрызет до самой кости. Я наводил о нем справки. Как многие, кого коснулся луч славы, Палмер отличался на редкость сварливым характером. Журналисты, которым приходилось с ним общаться, не всегда сдержанно отзывались об этом человеке. Кроме того, Палмер не скрывал нестандартных предпочтений в личной жизни, что на мой взгляд являлось откровенным позерством. То тут, то там на фото Палмер появлялся в обществе смазливых парней, которых во всеуслышание именовал "партнёрами", но показные объятия не оставляли сомнений насчёт того, что речь шла вовсе не о сотрудничестве. Он не называл себя "геем" в открытую, на все вопросы журналистов отшучивался, но и без этого был очевиден характер его предпочтений. — Чтож, прошу, — я указываю ему на своё кресло, единственное место, куда можно присесть. — Я вас слушаю. Палмер не спеша приближается к креслу, садится, расстегнув пуговицу пальто, и забрасывает ногу на ногу. Устраивается на моем месте со всеми удобствами. — Думаю, вы уже и так знаете, зачем я пришел, — произносит он, глядя не на меня, а на расставленные на столике пузырьки и баночки. Я скрещиваю руки на груди. Рубашку, к слову, я так и не успел застегнуть, но теперь уже нет смысла — не хватало ещё, чтобы Палмер подумал, будто заставил меня смутиться. — Вы всё-таки решили высказаться лично? Это похвальное решение, я рад, что вы прислушались к моим словам. Впрочем, он все равно продолжает рассматривать всю эту дребедень на столе. Бесцеремонно берет одну из баночек, вертит в руках и отставляет. — Да-да. Ведь вы так и не желаете меня слышать, Алекс. Надо же, он назвал меня по-имени и, а не «мистером Франтом»! Маленькая, но победа. — Вы не очень-то стремитесь объяснять, — я присаживаюсь на край туалетного столика, баночки и флакончики на нем недовольно позвякивают. — Единственное, что я понял из ваших слов, так это то, что я не подхожу на эту роль. — Вы просто игнорируете мои слова, — Палмер наконец вскидывает на меня упрямый взгляд. Его черные глаза неприязненно прищурены. — И сценарий. Саму суть Марти. Чем больше я смотрю на вас, тем сильнее мне кажется, что вы пытаетесь играть самого себя. Я фыркаю. Марти, за которого так переживал Палмер, изначально был мне решительно непонятен. Но в процессе репетиций я совладал с ним и он подчинился, раскрывая мне грани своего безумия. Писатель, жутковатые истории которого приводили в ужас всех, кто их читал, попал в собственный роман. И всеми силами пытается выбраться оттуда. — Может быть, это потому что я не могу сыграть вас, мистер Палмер? По его лицу пробегает волна, поза из расслабленной превращается в заметно напряжённую: — Разумеется, не сможете. Вы ни черта обо мне не знаете. Благо, вам и не нужно. Нужно только следовать сценарию. Не то что мне всерьез хотелось с ним ссориться. По сути, это не имело никакого смысла, но стоит мне как следует разозлиться, как я тут же перестаю себя контролировать. — Вы писали его с себя, не правда ли? — я вглядываюсь в лицо Палмера, обычное довольно таки, но не лишённое красоты. Какой-то по-своему жёсткой, даже хищной. Если бы мы были героями какого-то мультфильма, Палмера изобразили бы вороном. — Поэтому так его защищаете? Он вдруг подается вперед и оказывается так близко, что я чувствую горьковатые нотки дорогого парфюма. Мне приходится приложить усилие, чтобы не отшатнуться. — Какое имеет значение, с кого он написан? Он создан. Уже создан целиком и полностью таким, как нужно. Все, что от вас требуется — быть достаточно чутким, чтобы его не испортить! Точка! — почти шепчет Палмер. В этот момент у меня мелькает мысль, что Марти и Палмер действительно очень похожи. Это неудивительно, ведь писатель всегда вкладывает в своего героя частичку себя. Так как и актер, впрочем. Но задача актера гораздо сложнее: нужно не просто вложить часть себя, но ещё и угадать, чем таким важным наградил героя капризный автор в лице Палмера. — Так просветите меня! — я тоже перехожу на шепот, вглядываясь в антрацитово-черные глаза напротив. — Если я, по-вашему, такой тупой, что не могу понять персонажа, расскажите, как это нужно делать! Палмер пристально всматривается в мое лицо, потом откидывается на спинку кресла и касается пальцами виска. Жест выглядит машинальным и очень уязвимым. — Каким он вам видится? — спрашивает Палмер, снова рассматривая баночки на столе. Я же смотрю на часы. Они показывают начало одиннадцатого, а значит, скоро служебный вход закроется. Иногда я позволю себе задержаться и охрана выпускает меня без особых проблем, но сегодня у меня нет никакого желания здесь оставаться. — Может, продолжим этот разговор за чашкой кофе? — я стараюсь, чтобы вопрос звучал как можно более нейтрально. — Театр скоро закроют и потом придется ждать, пока охрана закончит обход. Палмер тут же поднимается на ноги. — Да, отличная мысль. Здесь неподалеку есть кофейня... Дать вам пару минут переодеться?.. — он дергает дверь за ручку, но ничего не происходит. Расслабленный тон тут же испаряется. Палмер дергает дверь сильнее и зло оглядывается на меня. — Что это за шутки? У вас замок сломан? Я, все ещё не успев застегнуть рубашку, тоже подхожу к двери и поворачиваю ручку. Но она не поддается. Хотя обычно таких проблем не случается. — Что за черт? — шутка действительно крайне дурацкая, я дёргаю дверь снова, пытаюсь даже толкнуть ее плечом, но только потом вспоминаю, что открывается она внутрь. — Я вообще не трогал замок! Палмер отпихивает меня и опять дергает дверь. — Франт, какого хрена? Что это еще за шуточки? — рычит он. — Эй! — я не опускаюсь до того, чтобы толкать Палмера, хотя он порядком меня бесит. — Может, не будешь распускать руки? Я понятия не имею, что произошло, так же, как и ты! Думаешь, мне так уж хочется торчать здесь до утра в твоём обществе? — До утра? — Палмер бросает на меня яростный взгляд. — Что ты этим хочешь сказать? Может, чертовы охранники услышат, и выпустят нас? — Может, — я опираюсь плечом о стену, скрещивая руки на груди. Палмер продолжает дергать ручку двери, как будто если она отвалится, это как-то поможет делу. — Сегодня дежурит Старый Генри, насколько мне известно, он за ночь обходит примерно половину театра. Рабочие зовут его «черепашкой Генри», угадай почему? — Блять, — Палмер бьет ладонью по двери и прижимается к ней лбом. — Позвони кому-нибудь! Сделай что-нибудь! Какого черта ты такой спокойный? — Потому что, кому-то из нас двоих нужно быть спокойным. У тебя что, клаустрофобия? — договорив это, я вдруг замечаю что-то белое под дверью и, отпихнув Палмера в сторону, вытаскиваю сложенный вдвое листок. Обычный листок в клетку, явно выдранный из блокнота или тетради. «Мне кажется, вам нужно хорошенько побеседовать друг с другом, прежде чем мы сможем продолжить работу. Джордж.» Я успеваю пробежать глазами подпись, когда Палмер вырывает листок у меня из рук. — Что? — выдыхает он, глядя на записку огромными глазами. — Что?? Да вы здесь все больные что-ли? — он сминает лист и злобно бросает его под ноги. Его заметно трясет. — Откройте эту сраную дверь! — он снова бьет по ней ладонью. — Я не могу сидеть здесь, пока Джорджу не надоест! — он лупит по двери с такой силой, что мне кажется, сейчас сломает себе руку. — Эй, полегче! — я пытаюсь схватить Палмера за плечо, чтобы остановить, но вместо этого он вдруг с силой толкает меня в грудь. — Отвали!! Я сам не понимаю, как это происходит. Наверное, на долю мгновения я перестаю себя контролировать, желая только , чтобы Палмер прекратил истерику, и наотмашь бью его по лицу раскрытой ладонью: — Прекрати орать! Палмер давится вздохом и отшатывается, словно вот-вот рухнет на пол, но все же остается стоять на ногах. Я жду отповеди, но Палмер только смотрит на меня огромными глазами, а его щека наливается краснотой. И что страшнее всего — он молчит. Вскидывает руку, дергает галстук, чтобы его ослабить, но пальцы соскальзывают. Я замечаю, как часто он дышит, а рука Палмера - дрожит. Что-то во взгляде, ставшем вдруг растерянным или даже _потерянным_, то ли в побледневшем, как известка, лице, меня пугает. — Прости! — я вскидываю руку, но Палмер отшатывается в сторону, едва не налетев на угол туалетного столика. — Я... я не хотел! Он снова пытается ослабить узел галстука и хватает губами воздух, словно утопающий. Я вижу капельки пота у него на висках и над верхней губой, и мне вдруг вспоминается, что Марти пару раз за пьесу полагается упасть в обморок. Кажется, у них с творцом гораздо больше общего, чем тот думает. А учитывая, что Палмер стоит между зеркалом, креслом и тумбочкой, это не самое лучшее место для падения бесчувственных тел. Все это проносится в голове за доли секунды, а уже в следующую я делаю выпад и хватаю Палмера за плечи. Он пытается вырваться, хрипит, но тут же оседает на меня, все ещё продолжая судорожно хвататься за свой галстук. Меня самого начинает трясти. Это похоже на какой-то приступ, но какой? Что мне делать? Джим хватается за мое плечо, стискивая до боли. Я слышу его частое прерывистое дыхание. Единственное, что приходит мне в голову, это развязать его гребанный галстук. Ткань скользкая, ужасно неудобная, с таким галстуком задохнуться — вообще нечего делать. Зато он даёт прекрасную возможность смотреться в гробу настоящим джентльменом. Мне удается совладать с узлом и я отбрасываю сраную удавку в сторону. К несчастью, положительного результата это не приносит. Джим только взмахивает рукой, пытаясь меня ударить или отогнать, как надоедливое животное. Другой рукой он держится за грудь, будто у него прихватило сердце. — Отвали от меня! — шипит он, едва дыша. — Не приближайся, урод… — Прекрасно, теперь я ещё и урод! — я отползаю в сторону, тяжело опираясь на тумбочку спиной. Меня тоже начинает трясти, словно я заразился этой трясучкой от Палмера. — Это мне спасибо такое, да? — За что? — он пытается расстегнуть воротник рубашки и отрывает пуговицу. — За то, что руки распускаете? Вы!.. Он снова жадно хватает губами воздух, смотрит на свои трясущиеся пальцы и закрывает глаза. — Блять! Где-то в свалке на диване должна быть бутылка виски. Я не люблю пить на работе, но сейчас у меня просто нет другого выхода. Через пару минут раскопок мне все же удается найти бутылку, пальцы дрожат, но я вырываю пробку, делаю большой глоток и протягиваю виски Палмеру: — Откуда мне знать, что делать? Мне показалось, что ты... вы... что с вами припадок случится! И я извинился, между прочим! Палмер враждебно смотрит на меня с пола. Скула у него все еще красная. Наверное, первым делом, когда мы отсюда выберемся, он на меня заявит. Какой шанс выжать меня из театра. — Побои теперь — лучшее средство от припадка? — он все же берет бутылку, делает маленький глоток, морщится и прижимает ее к щеке. — Можете не прикидываться. Я просто вас выбесил. Вот почему вы меня ударили. — Разве не вы укоряли меня, что я слишком спокоен? — вот сейчас Палмер действительно начинает меня бесить. — Вот, я потерял контроль на мгновение, но никто не обещал, что если я разозлюсь, от этого будет кому-то лучше. Я возвращаюсь к диванчику, сгребаю с него пакеты прямо на пол. Они падают с шелестом и стуком, а я обрушиваюсь на диван. Палмер сидит на полу и греет виски о свою тупую голову. Чертов Джордж. Мне только начало казаться, что мы сможем договориться... Я достаю из кармана мобильный. Сети нет, как всегда здесь, в цоколе, так что я откладываю телефон на столик и тру лицо руками. Когда я снова смотрю на Палмера, он сидит с закрытыми глазами и медленно дышит, словно медитирует. И хотя он все еще бледный, уже не выглядит так, словно вот-вот умрет у меня на руках. Интересно, что с ним такое было? Если бы я оказался здесь заперт один, то просто проспал бы ночь на диване, а утром по коридору шляется уйма народа, я бы попросил кого-то открыть дверь. Но вместо этого я должен подкатывать к Палмеру на неведомой козе и каким-то образом «налаживать отношения». Пиздец, просто пиздец. — Я не хотел бить вас, — говорю, обращаясь к потолку, — если бы хотел, то бил бы кулаком, а не ладонью. Я вообще драться не люблю... Можете плюнуть мне в лицо за это. Или тоже ударить. И мы будем квиты! Палмер не отвечает. Я бросаю на него взгляд украдкой, вдруг он умер там, а я болтаю с бездыханным телом. Но Палмер делает еще глоток и снова прижимает бутылку с лицу. — Правда? Могу просто подойти и врезать вам? И вы просто стерпите это с мужественным лицом? По-моему это не в вашем духе, Алекс. Я фыркаю и нехотя занимаю на диване сидячее положение: — Если после этого вы перестанете воображать меня вселенским злом или кем там вы меня считаете, то да. Даю слово. Мне надоели эти игры, Джим, сейчас я просто хочу вернуться домой, так же, как и вы. Джим поднимается на ноги и медленно подходит ко мне. Бутылка в его руках почти полная, а краснота на щеке едва заметна. Он смотрит на меня с кривоватой улыбкой и молчит. Пожалуй, впервые смотрит на меня сверху вниз совершенно буквально. Это мерзкое чувство, ждать, когда тебя ударят. Я не люблю боль и не люблю драться. Так что внутри у меня на самом деле все сжимается, хотя я и не подаю вида. Пауза длится долго, наверное, чуть ли не полную минуту. Но Палмер вдруг снова отступает на полшага. — К сожалению, я пацифист, — заявляет он, и я понимаю: в этот момент он наслаждается тем, что заставил меня понервничать. — Так что придется сквитаться другим способом. — Всё-таки решили плюнуть мне в лицо? — я отзеркаливаю его ухмылку, только знаю, что моя из-за шрама на щеке, выглядит эффектней. — Ну же, не стесняйтесь! Как говорится, ни в чем себе не отказывайте. — Вы, видимо, тоже думаете обо мне черт-те-что, — Палмер вскидывает бровь и садится в кресло. — Плевать я в вас не буду. Но первым делом, когда мы отсюда выйдем, добьюсь отмены постановки. Вас... Вас всех с вашим чокнутым Джорджем нельзя подпускать к этой пьесе. Я вскидываю взгляд и встречаюсь им с Палмером. И хотя он все ещё бледен, я чувствую, что он уже торжествует. — Не то чтобы я защищал себя или Джорджа, — говорю я, глядя в черные глаза напротив, — но другого такого режиссера, который согласится идти у вас на поводу, найти невозможно. Скорее всего, постановку действительно снимут, но... Вряд ли вы найдете театр лучше, чем наш. Не в этой стране. Палмер пожимает плечами. — Может быть. А может быть Марти просто лучше оставаться на страницах книг, — он покачивает бутылку с виски, глядя, как он плещется внутри, и делает глоток. — Может, так безопаснее… — Чтож, — я вижу, что виски в бутылке уже две трети. Интересно, куда в Палмера он помещается? Хотя жизненный опыт мне подсказывал, что обычно такие вот невысокие и щуплые на вид парни пьют, как лошади. — Не буду лукавить, кроме роли вашего Марти у меня найдется несколько других, и я не буду смертельно разочарован. — Вот и прекрасно, — равнодушно отзывается Палмер и отставив бутылку, складывает на столе руки, чтобы уткнуться в них лбом. — Если Джордж добивался именно этого, можно сказать, цель достигнута. — А скажите, Джим, какую цель, в таком случае преследовали вы? — это не пустой вопрос, мне действительно интересно. Неужели он согласился на постановку только лишь из-за денег? Или из капризного желания всем и всеми управлять? — Ваша книга весьма популярна. И хотя ещё не стала бестселлером, но наверняка ощутимую часть дохода принесла. Что вам хотелось от этого спектакля? Палмер приподнимает голову, утыкается подбородком в свои руки и некоторое время смотрит в зеркало. Вид у него растрепанный и даже какой-то... уязвимый. — Думаю, мне было любопытно взглянуть на него со стороны. Увидеть его вживую, — отзывается он, но обращается словно бы и не ко мне. — На произведение? Или на вашего Марти? Палмер неопределенно пожимает плечами. И помедлив, все же отзывается. — На моего Марти. Пожалуй. Знаете... многие ведь читают мои книги именно из-за него. — В самом деле? — придвигаюсь чуть ближе к креслу, заинтересовано глядя на Палмера. — Когда я читал сценарий, мне Марти показался слишком отстраненным от происходящего. Да, он борется со своими страхами и с реалиями иного мира, но в то же время кажется, будто он отсутствует в ситуации. В книге не так? — И поэтому вы решили, что нужно «погрузить» его в ситуацию и вскидываться по любому поводу? — едко отзывается Палмер и снова прикладывается к виски. Но тут же добавляет уже спокойно: — Он встретил свои кошмары наяву. Как еще на такое реагировать? Я поднимаюсь и забираю у него бутылку. Медлю всего лишь секунду, но делаю большой глоток. Виски опаляет глотку, прокатывается в желудок, отзывается мягким толчком в животе. — Не знаю... Поддаваться панике? Впадать в ярость? Палмер пока молчит, так что я продолжаю: — Вам известно, что актер, который не пропускает своего персонажа через себя, всего лишь наполовину актер... А может быть, даже халтурщик? Он поднимает на меня взгляд, но особенно заинтересованным не выглядит. — И? Что вы хотите этим сказать? Это повод поддаваться панике и впадать в ярость, потому что эта реакция вам ближе? — Палмер отодвигает от себя несколько банок с гримом и пытается устроиться поудобнее. — К тому же, он впадает в ярость. В одной сцене, ближе к середине. Помните? В остальное время он сдерживает свои чувства. — Эта реакция ближе не только мне, я имею в виду панику, — я делаю всё, чтобы мой голос звучал максимально отстранено и безразлично, хотя, конечно же, я имею в виду самого Палмера, который чуть не грохнулся в обморок от того, что нас заперли в одной комнате. Удовольствие сомнительное, конечно, но и только. Или я — воплощение его кошмаров? Я улыбаюсь мысленно, но внешне остаюсь серьёзен, как могильщик. Но Палмер упорно не хочет понимать намеков: — Что вы хотите этим сказать? Что зрители сильнее проникнутся, увидев знакомую реакцию? — А хотя бы и так, — я делаю новый глоток из бутылки и возвращаюсь с ней на диван. — Вы ведь писатель, вы должны знать, что зрители, как и читатели, сильнее всего впечатляются произведением, если им удается подставить себя на место главного героя… — Марти не станет меняться, только чтобы кого-то сильнее впечатлить, — едко возражает Палмер. — Дайте мне глотнуть! Я протягиваю ему бутылку, но не поднимаюсь с места. Пусть сам встаёт, если ему так надо. — И все же, почему книжный Марти впечатляет людей, а сценарному чего-то не достаёт, мистер Палмер? В чем разница? Поясните, я правда хочу понять. — Сценарному что-то не достает? — Палмер вскакивает со своего места и ухмыляется мне сверху вниз, взявшись за горлышко бутылки. — Может, все дело только в том, что чего-то не достает вам? Или он вам попросту не нравится? Я смотрю в черные глаза Палмера, на эту ухмылку, искажающую его черты, на побелевшие кончики пальцев, сжимающие бутылку, которую он так и не выхватил из моей руки, и во мне будто что-то щелкает. Да-да-да! Вот эта холодная ярость! Та самая ярость, за которой кроется сила, а не отрешённость! Именно таким должен быть Марти в той единственной сцене, когда он выходит из себя! — Да, он мне не нравился по-началу, — зачарованный возникшим образом, я пялюсь на Палмера, будто впервые его увидел. — Но теперь я вижу его совсем иначе… — Да бросьте, вам необязательно это говорить. Бить я вас не стану, а постановке все равно не быть... — он говорит это деланно беззаботно, но взгляд все так же прикован к моему лицу. Я же словно вижу Палмера на сцене, в свете единственного софита, читающего свой заключительный монолог, когда Марти, наконец, понимает, что только он способен справиться со своими кошмарами. Только он и никто другой. — Это должны быть вы! — шепчу я вдохновленно, не отводя глаз. — Вы должны играть Марти и никто другой, Джим! Джим одаривает меня недоверчивым взглядом. Словно ждет насмешки. — Прекратите, — говорит он неуверенно. — Это вы здесь актер, а не я. — Да, я — актер и, не побоюсь этого заявления, могу сыграть множество ролей, но подать вашего Марти так, как видите его только вы, можете тоже лишь вы. Тем более, если другим его не доверяете, — только сейчас я позволяю себе улыбнуться. Джим садится рядом со мной на диван. Даже скорее падает. И заглядывает мне в глаза: — Подожди. Ты это серьезно? Я думаю, что это была бы неплохая месть Джорджу. Он хотел, чтобы мы договорились? Прекрасно. Он пообещал Палмеру, что постановка будет на его условиях? Замечательно! Может быть, в следующий раз он подумает, прежде чем запирать в гримерке своего лучшего актера. Ха-ха! — Совершенно серьезно, — киваю я и, сделав новый глоток из бутылки, протягиваю ее Палмеру. — Так что, ты согласен? Он повторяет мой жест, но не столь аккуратно и я молча наблюдаю, как выпивка течет по его подбородку. — Разумеется, нет! — он даже всплескивает руками. — Алекс, я не актер! Ты... ты был прав тогда, я не актер, даже не театрал… Та воображаемая часть моей личности, которая только что радовалась победе над Джорджем, теперь звонко хлопает себя воображаемой ладонью по воображаемому лбу. Я хмыкаю. Пьяный Палмер оказывается весьма забавным, по крайней мере, мне уже не хочется его придушить. А почему-то хочется стереть капли виски, стекающие по острому подбородку. — А жаль, — говорю я искренне, — не знаю, как насчёт других ролей, но Марти ты бы сыграл лучше всех. Я встаю, беру с туалетного столика коробку салфеток и протягиваю ее Палмеру: — Вытри подбородок. Он облизывает губу, словно надеется достать капли виски языком, и только после берет салфетку. — Алекс, ты что, уже надрался? — спрашивает он беззлобно. — Забыл, как сам ткнул меня носом в мой непрофессионализм? Никого я не могу сыграть… — Ты пытался меня унизить, и я ответил тем же, вот и все, — я пожимаю плечами и плюхаюсь обратно на диван, рядом с Палмером. — Но несколько минут назад я увидел в тебе его образ — это правда. Может быть, Марти — твоя первая и единственная роль, не знаю. Но образ был чертовски хорош... А ещё, думаю я, возможно, что после подобного опыта, он бы перестал требовать от актеров показать ему «то, не знаю что». Хотя кто его, Палмера, знает. Может, он адекватный, только когда пьян? — Спасибо, конечно, если ты это всерьез. Но я на сцену не выйду, — Палмер фыркает, отбрасывает салфетку прямо на пол и вновь прикладывается к бутылке. — И в общем... прости, за претензии. Я не знал, как еще на тебя повлиять. Не буду говорить, что не пытался тебя уязвить. Именно это я и делал. Но это не было самоцелью. — Прощаю, — усмехаюсь я, подпирая рукой голову и задумчиво глядя Палмеру в лицо. Сейчас, без своего обычно самодовольства он кажется гораздо симпатичнее. Даже как-то притягательное, чем раньше. — А ты — прими извинения за пощечину. Я действительно не хотел тебя бить… Палмер только снова фыркает себе под нос. — И все же, — я берусь за горлышко бутылки, но не спешу ее забирать, — может ты всё-таки расскажешь о Марти? Пусть спектакля уже не будет, но я, знаешь ли, не люблю чего-то не понимать... Особенно в работе. И я хочу понять, что делал не так. — Понимаешь... — Палмер смотрит на бутылку и на наши руки, держащие ее с двух сторон, — Марти очень... уязвим. И он сам это осознает. Поэтому всегда держится настороженно. Как... хищный, но мелкий зверек. Типа ласки или хорька. Я чувствую, как губы сами собой расползаются в улыбке. Несмотря на недавние птичьи ассоциации, сейчас Палмер напоминает именно этого зверька. Мне даже становится жаль, что не я первый сказал об этом. — И всегда готов вцепиться зубами в руку врага, даже если его просто хотят приласкать? Палмер вдруг бросает на меня быстрый, удивительно проницательный взгляд, от которого по телу прокатывается дрожь, пусть и всего на мгновение. — Приласкать? — повторяет он очень тихо с нечитаемой интонацией. А я прикусываю язык и впервые за весь этот затяжной вечер не знаю, что сказать. И хотя я даже не пытался протягивать руку, кажется, ее вот-вот отгрызут по самое плечо. — Д-да, — выдавливаю с заминкой. — Ведь такая славная зверушка… Он прищуривается. Еще одна короткая пауза. Палмер прикусывает губу — по-моему, чтобы сдержать ухмылку — и неотрывно смотрит мне в глаза. Его ладонь, держащая бутылку, вдруг скользит выше и кончики пальцев слегка касаются моего запястья. — Марти? — спрашивает Палмер тихо. Больше всего на свете мне сейчас хочется отдернуть руку, а ещё лучше — начать тарабанить в дверь и орать, чтобы меня выпустили. Потому что от прикосновения Палмера по телу снова пробегает дрожь и... это не то, чего бы мне на самом деле хотелось по окончанию вечера. Но если я поддамся панике, это будет означать, что я струсил. И я только крепче сжимаю пальцы. — Хорек, — голос сам собой опускается до шёпота, я не отвожу взгляда и кажется, будто воздух между нами накаляется, потрескивает, как дрова в костре. Палмер выгибает бровь. — И вам бы хотелось его... приласкать? — Если мои конечности останутся при мне, — я чувствую ухмылку на лице, ту самую, от которой восторженно пищат мои фанатки на форумах. Да, я иногда читаю, что там пишут. — Никаких гарантий, — он чуть пожимает плечами и одаривает меня по-настоящему хищной усмешкой. — Не любите риска? Я невольно сглатываю, потому что в горле пересохло, а ещё потому что... Да, черт побери, я обожаю риск! Ещё больше я обожаю риск в постели, но уже не помню, кто и когда заставлял меня действительно почувствовать его. Меня начинает потряхивать от напряжения, повисшего в воздухе. — А вы? — не сводя глаз с Палмера, я прерываю тактильный контакт, перетягивая бутылку на себя. Он скалится мне еще шире: — Разве мы говорим обо мне? Я с грохотом ставлю бутылку на пол, едва замечая, как она падает и янтарная жидкость течет по затертому паркету: — Теперь да, говорим! Он, по-моему, уже не щурится, а жмурится от удовольствия: — И о чем именно? Люблю ли я риск или останутся ли ваши руки при вас, если вы меня... приласкаете? Сука. Вот сука, честное слово! Люблю таких. Вместо ответа я осторожно провожу пальцами по растрепанным волосам Палмера. Даже, кажется, дыхание невольно задерживаю, но не от страха. От предвкушения. В конце концов, мы вылакали бутылку виски на двоих. С кем не бывает? Я вижу, как дрожат его ресницы, но глаз Палмер не закрывает. Хотя под его взглядом я сам готов трепетать. Зато Палмер облизывает губы и вдруг оказывается очень близко, а его рука — у меня на бедре. Я невольно вздрагиваю и... В следующее мгновение слышу, как кто-то со скрежетом ковыряется в дверном замке. Вот дьявол! Я сбрасываю ладонь Палмера с бедра и проворно вскакиваю на ноги: — Эй, кто там? Джордж, у тебя взыграла совесть?. Сердце гулко стучит у меня в груди. Нужно же было так забыться! Начни мы сейчас целоваться, и я бы наверняка не услышал возню у двери. — М-мистер Франт! — дверь приоткрывается и в гримерку просовывается седая голова сторожа с кустиками редкой растительности над ушами. — Вы здесь! А мистер Крамер сказал, обязательно отпереть гримерку через час… — Мистер Крамер завтра получит хорошую взбучку, ей-Богу! — я возмущаюсь слишком громко, в этот момент я даже не понимаю, что несу. Великий Станиславский мне бы не поверил, но, к счастью, зритель оказывается непривередлив. Сторож кряхтит, что-то бормочет себе под нос и я обещаю, что минут через десять мы покинем здание. И стоит только ему прикрыть дверь, как я оглядываюсь на Палмера, втайне опасаясь, что он осудит меня за то, что я его оттолкнул. Но встречаю его внимательный взгляд и не вижу в нем обиды. Он просто все так же сидит на своем месте и пристально следит за моим маленьким представлением. И понять, что в это время происходит в его голове, решительно невозможно. Я приглаживаю волосы пятерней, облизываю губы, чувствуя усиливающееся с каждой секундой волнение. — Это было самое внезапное явление нашей черепашки, — в голосе звучит сожаление и пальцы плохо слушаются: я пытаюсь застегнуть рубашку, но не могу совладать с пуговицами. — Но хорошо спланированное, — Палмер поднимается на ноги и подходит ко мне. Держится он так, что кажется совершенно трезвым. — Надеюсь, завтра Джорджу и правда воздастся. Он вдруг протягивает руки и аккуратно застегивает пуговицы на моей рубашке одну за другой. — Вызвать такси? — Джим смотрит на меня снизу вверх из-под встрепанной мною челки. Больше всего на свете мне сейчас хочется сгрести его в объятия и поцеловать, но я понимаю, что момент безнадежно упущен. — Да-да, пожалуй, — потому что я, кажется, сейчас и двух слов не смогу связать вместе. Он поправляет мой воротничок, а потом вдруг кладет руку мне на живот и проскальзывает ладонью под пояс брюк. Я вздрагиваю всем телом и только потом понимаю, что он заправляет выбившийся край рубашки. Выражение лица Джима не меняется абсолютно. Он только все так же пристально смотрит мне в глаза, словно ждёт каких-то слов или просто провоцирует меня. Скорее второе, учитывая, что его пальцы все ещё у меня на животе. — Значит, мир? — интересуюсь я, глядя Джиму в глаза. Уголок его рта дергается, словно он хотел улыбнуться и передумал. — Как пожелаешь, — шепчет он, не отводя взгляд. Его ладонь исчезает с моего живота, но стоит он все так же близко. Обнять его хочется почти мучительно. — Я — за мир, но был бы вовсе не прочь разыграть парочку баталий на... более безопасной территории, мистер Палмер. Он улыбается почти нежно и снова поправляет воротник моей рубашки, хотя едва ли в этом есть необходимость. — Как пожелаешь, — снова шепчет он. — Могу пригласить вас в одно уютное местечко, мистер Франт? Просто поразительно, какой он сейчас покладистый! Интересно, я могу записать это на счет моего безграничного обаяния? — Разумеется, с удовольствием взгляну на все местечки, которые вы решите мне предложить! — не без труда прервав зрительный контакт, я снимаю с вешалки пальто и киваю Палмеру на дверь. И вдруг оказываюсь прижат к этой самой двери спиной. Палмер хватает меня ладонью за шею, заставляя наклониться и прижимается к моим губам, жадно и торопливо. Мы сталкиваемся зубами и языками, он коротко обнимает меня и тут же отступает на шаг, тяжело дыша. Если бы не это, вид у него был бы совершенно невинный. — Идем? Я вызову такси, — говорит он тихо. "Черт, кажется, он все-таки меня переиграл!" — думаю я, нетвердой походкой следуя к выходу из театра. На часах — без двадцати час. И выбор у нас: загадочное местечко Палмера или моя не слишком широкая кровать. Но кровь стучит в ушах так, будто я побывал под обстрелом. И, дьявол, я бы сделал это снова!