И мир вокруг взорвался яркими красками...

      – И банши, конечно, невероятно красива.       Парень поднял взгляд от журавлика, всматриваясь в серые глаза напротив. Потом, легонько подкинув бумажного журавля вверх, отвернулся к окну. Птица сначала, спикировав вниз, зависла в воздухе, затем резко взмыла к потолку, исчезая в своей бумажной стае.       Питер находился в инвалидном кресле у окна в своей палате, тогда как подросток сидел рядом на подоконнике в ворохе белых листов. Ему было одинаково хорошо видно, как загораются золотом карие глаза, так же, как переливается расцветающая аллея за окном. Оборотень действительно был признателен за это.       – Хотя я бы сказал, что они скорее пугающие. Женщины, что криком могут вынести тебе мозг? О, да. Вы очаровательны.       Парень весело фыркнул, отворачиваясь от окна. Когда подросток вот так внимательно смотрел на его лицо, Питер терялся. Запах никак не выдавал его гостя, а тот не отводил свой взгляд, пока на губах не заиграет улыбка. Только окрасив аромат морского бриза оттенками искрящей радости и тенью тоски, парень, закусив губу, возвращался к работе.       – Заметишь то, что вижу я? – подросток кивнул в сторону окна, но продолжал смотреть в глаза оборотню. – Призрачная красота...       Питер перевел взгляд на открывшийся пейзаж за окном. Небольшая площадка с пока еще пустыми скамейками, зеленая аллея с аккуратно постриженными деревьями, нежное серое небо, какое бывает ранней весной. Замершая картина, поверх которой виднеется его – Питера – отражение. Вчера оборотню показали его лицо. Страшные ожоги, большим шрамом тянутся по правой стороне лица, спускаясь вниз до самых ног. На стекле следов видно не было, только контур лица, глаза, обрамленные ресницами, прямой нос. Прозрачный...       Питер посмотрел на улыбающегося парня, чьи щеки покрылись алыми пятнами смущения. Он помнил его тихое и порывистое "Ты красивый", в котором не было ни капли вранья.       – Как сберечь, – шепотом произнес парень, закусив губу, – нет ли средства, нет ли, нет ли, – всё еще не отводя взгляд, будто выискивая что-то, – есть ли в мире неизвестный узел...*       Если бы оборотень мог нахмуриться, то он обязательно воспользовался этим способом выражения негодования. Но потом тень осознания промелькнула в его глазах, запуская слишком долго бездействующую голову. Питер был ценителем литературы всех культур, и, естественно, был знаком с поэтами английской классики. ..."лента, шнур, крючок, ключ, цепь, замок, засов, чтоб удержать"... Пролетело в голове оборотня чисто на инстинктах.       Видимо, понимание было заметно в серо-голубых глазах, потому парень, тепло рассмеявшись, поддался вперед, и, будто прочитав мысли, прочел следующую строку из стихотворения:       – Красоту, сберечь ее, красоту, красоту, чтоб не уходила бы от нас? "О, нельзя ль глубокий, страшный строй морщин этих строгим взглядом отогнать"       – Прочь? Вот взять и убрать мановеньем – этих скорбных, тихих, горьких вестников, что день красы погас? "Нет, нельзя никак, о, нет, никак,"       – И недолго вам хвалиться красотой, Сколько б ни измыслили прикрас. "И подъемлет уже мудрость скорбный вой:"       – Так начните же, раз пробил горький час, "Так начните же, начните ж скорби вой,"       – Раз никак, о, нет, нет, нет, никак – "Так начните ж скорби вой, скорби вой,"       – Вой, вой, вой, вой.       Возникшая тишина по-своему громкая. Эмоциями, удовлетворением и облегчением; мыслями, что запустило совместное прочтение; звуками участившегося сердцебиения и сбитого дыхания. Еще один переломным момент.       Питер обещает себе узнать, откуда современный школьник может знать английскую литературу наизусть, и, конечно, как парень может читать мысли оборотня.       – У меня СДВГ. Мне сложно концентрироваться на чем бы ни было. Поэтому моя мать придумала способ контролирования внимания. Это как дыхательные упражнения от панических атак.       Не так часто их разговоры выходили на личные темы, точнее никогда, поэтому оборотень впитывал каждое слово, наполненное небольшой тоской и горькой усмешкой.       – Тем более, чтение стихов сложно назвать очень уж сложным. Скорее познавательным и кропотливым. Трудно учить только непонятные, а понравившиеся как-то сами западают в душу. Вот я и не смог остановиться. Хотя есть способы и получше. Действеннее, хотя бы.       Парень поднял стопку бумаги и указал головой в сторону собравшейся под потолком оравы бумажных птиц.       – Немного необычно, да?       Сложно не согласиться.       Вот так они и сидят. Парень, напевающий мелодию или рассказывающий либо какие-то дикие истории, скорее всего, из комиксов, либо какую-то древнюю легенду с такими подробностями, будто изучал ее часами напролет. Он сидел на подоконнике или в ногах у спящего оборотня, складывая своих бумажных журавликов и отправляя их на потолок, при этом совершенно не пах магией.       Питер же собирал воспоминания по кусочкам, вырывая их из остатков прогнившей памяти, запаха аконита и дыма. Он хотел бы помнить, как улыбается Талия, ероша волосы тихони-Дерека, что так напоминал ей самого Питера; как смеется Лора, убегая от злющей сестренки, опять в шутку бросив Коре замечание по поводу отсутствия платья; как читает газету по утрам Роберт, мимоходом кидая взгляд на свою сестру Дону, которая опять обрела нездоровый бледный цвет. Питер хочет помнить эти теплые воспоминания в купе с, возможно, грустными, как потеря старого дневника матери в ходе детского нашествия, немного болезненными, как ссора с Дереком из-за его возлюбленной Пейдж, или просто неприятными, как испорченная одежда Лоры и ее ворчание по этому поводу. Вот ИХ Питер не хочет забывать, а не запах гари, крики детей и вой беспомощной альфы. Частенько оборотень ловит себя на мысли о крови и смерти тех охотников и людей, что причинили боль ему и его стае, но потом он возвращается в реальность от уже не так сильно раздражающего щелканья пальцев возле уха. Питер догадывается, что у него есть какая-то связь со своим посетителем, тонкая нить, как у членов стаи, но его внутренний волк еще слишком слаб, чтобы прощупать хоть какую-то из них. Иначе, как еще парень успевает остановить болезненное погружение, будто ощущая все чужие эмоции?       Да, Питер не может сейчас почувствовать те связи. Оборотень просто знает, помнит из своего бесконечного кошмара, что у него есть родные. Двое. Но он никогда не думает о том, кто это. Питер не разрешает себе представлять выживших, понимая лишь то, что Талия и Роберт мертвы, как и все люди, гостившие тогда у них.       – Вообще-то, я знаком с одной из них уже на протяжении... на протяжении, получается, четырех лет. Она потомственная банши.       Требуется время, чтобы понять, о чем идет речь. Провалившись в воспоминания, непривычный к работе мозг оборотня подкидывает из памяти глупые ассоциации с университетом. Не всем мог Питер гордится.       – Она красивая, да. И пугающая, как я уже говорил. Но я бы не назвал ее очаровашкой. Она скорее ведьма. Ну, ты знаешь, она сумасшедшая.       Скрип бумаги прекратился, пальцы замерли на середине движения.       – Это не шутки. Она, действительно, сумасшедшая. Даже проживает, в принципе, в доме Эха, но... Она классная. Видит всех насквозь и прямолинейна. Мы с ней, вроде как, дружим. Только замашки у нее иногда превышают норму... но с моими демонами-то она справилась, вот и я с её справляюсь. Так и живем. Встретимся – поговорим по душам, поставим тараканов по местам, запрем темные мыслишки и дальше спокойно продолжаем свой путь. Здесь должна быть фраза о том, что тебе бы она понравилась или наоборот. Однако, я не знаю. Правда, без понятия. Она и моему отцу не сильно нравится, а он самый терпеливый человек в Бейкон Хиллз. Отец гиперактивного подростка с замашками на сверхъестественное. Так что точно самый терпеливый. Железные нервы, уж поверь...       И он вновь погрузился в работу, складывая оригами. Иногда Питер не мог отвести взгляд от тонких быстрых пальцев, что ловко складывали бумагу и придавали ей нужную форму. Холодные и гибкие, они справлялись со своей работой так грациозно и ярко, будто танцевали, отдавшись чувствам и эмоциям. Бледные пальцы его гостя словно говорили на другом языке, тем самым спасая нуждающихся.       И тогда Питер отвлекался. Он вспоминал, как учился играть на фортепиано, и его мать частенько играла вместе с ним. И такие же тонкие пальцы скользили по клавишам, придавая мелодии свою нежную утонченность.       Из раздумий оборотня вытащил громкий шепот его соседа и запах печали, едко расползавшийся по помещению.       – Хэй, Волк. Кажется, мне надо рассказать тебе кое-что. Кое-что важное.       Подросток неловко опустился перед оборотнем на колени, разглядывая пол. В аромате его гостя послышались тяжелые нотки тревоги и волнения, а сердце сбилось с привычного ритма, пускаясь в нервную пляску.       – Я могу помочь тебе встать на ноги. Ты будешь постепенно обретать силы и, как в компьютерной игре, словно прокачивать навыки. Но твой волк будет слабым, и ты не будешь его чувствовать еще где-то полгода. Ну, может чуть меньше, – парень наконец поднял голову, встречая заинтересованный взгляд серых глаз. Он закусил губу, пальцы подрагивали в волнении, но в коньячных глазах читалась решительность. – Или я поставлю тебя на ноги другим способом. Я знаю, ужасно это просить... просто... я могу помочь тебе где-то за месяц или дней двадцать.       Питер непроизвольно испускает громкий судорожный вздох. Он готовился к любым условиям. Он собирался СОГЛАСИТЬСЯ на любые условия.       – Вот только ты будешь парализован. Это как вакуум. Я спрячу тебя от всего мира, пока излечу изнутри, а потом выпущу. Но всё это время... все эти двадцать дней... месяц... ты будешь... Ты будешь парализован.       Последние слова подросток выдыхает одновременно с тем, как опечаленно опускаются плечи и угасают карие глаза. Это грустно и немного приятно. Потому что всё выглядит как забота. Настоящая и искренняя.       – Ты подумай, ладно? – осторожно, как с диким зверем, произносит парень, вновь встречаясь с ним глазами. И опять он смотрит так, будто ищет ответы где-то внутри Питера. Что-то, что сам Питер пока не знает. Или не нашёл.       После этого они опять сидят в тишине. Подросток расположился на подоконнике, безучастно разглядывая пейзаж, в то время, как оборотень погрузился в свои мысли, что сейчас было просто необходимо. Питер уже сейчас понимал, что ни о какой половине года речи быть не могло, поэтому успокаивал внутреннего зверя, упрашивая волка потерпеть месяц бездействия. Беспомощность была не такой уж и страшной ценой. Питер платил куда больше. Как минимум, это не сравнится с недавней платой за своё происхождение. Недавней ли?       Оборотень невольно поднял взгляд на притихшего парня, теребившего свою красную толстовку, в которой тот часто наведывался в палату. Он бы хотел сейчас узнать ответ хотя бы на этот вопрос, просто чтобы оплакать потерю, чтобы быть уверенным в ней.       Будто почувствовав взгляд, незнакомец сжал губы в тонкую линию, но продолжал смотреть в окно на пустую аллею, приобретшую сейчас темно-серые тона мокрого асфальта.       – Что бы ты ни хотел узнать, я не могу тебе этого сказать. Это важно. Ты достоин хорошей жизни и большой стаи, которая будет тебя уважать. Это очень важно.       Наконец карие глаза встретились с глазами оборотня, хотя Питер уже пожалел о своем решении. Глаза напротив были полны боли и бесстрашия. Это походило на плохо сдерживаемое обращение молодого волчонка, только вместо ликантропии в крови сидящего напротив был тихий хаос, медленно проступающий в каждом движении беспорядок, что ломает мягкие движения тонких рук и по-своему контролирует походку, превращая ее в столкновение со всеми препятствиями. Что-то разрывает внутри парня, полыхающего пожаром безумия. Что-то притягательное и естественное, как инстинкты всего живого.       – Тебя есть за что уважать. И я собираюсь показать им это.       Питер был уверен, что незнакомец знает намного больше, чем можно было бы предположить, и это только что подтвердилось. Парень знает, кто он такой и почему сейчас лежит здесь, но еще больше настораживает то, что у него есть информация про нынешнюю стаю и его положение в ней. Поправка: должно настораживать. Не настораживает. И эта мягкая улыбка, что только подчеркивает еще совсем детские черты лица, не должна вызывать доверие и нежность? Но вызывает.       Действительно, что-то бóльшее скрывается за этим и несомненно важное. Питер готовится ждать.       И, конечно, всё меняется, когда в один из дней в палату врывается маленький цветастый смерч, что резко остановился возле двери. Пространство сразу наполнил запах морского бриза, более насыщенный чем в предыдущие дни, в какие бы не было дни, и громкое, срывающееся сердцебиение. В нотках знакомого аромата сейчас проступал шлейф скорого зарождения дождя. И он обрушился, когда паренек вместо привычного места на бедрах оборотня, лег рядом с ним, пряча лицо в сильную, но пока еще безвольную руку. Запах солёной воды и натянувшаяся под каплями влаги ткань больничной робы говорили многое о состоянии непривычно затихшего человека.       Питер хотел бы быть тем, кто может обнять сейчас, прижать эти холодные пальцы к себе, зарыться носом в макушку, перебивая тяжелый запах тонким ароматом шампуня и солнца. Это было бы так легко и неправильно одновременно. Сейчас, находясь рядом, вдыхая чужую безысходность и ощущая следы слетевшей маски "вертлявого подростка", Питер принимает себя, как никогда до этого. Ему разрешили почувствовать мелкую дрожь в пальцах и сбитое дыхание, разрешили попробовать отчаяние на вкус, посмаковать тоску, кожей приблизиться к всегда скрытой у людей уязвимости. Здесь и сейчас, когда он не может ни уйти подальше, ни подойти вплотную, чужая открытая рана, всё ещё свежая, всё ещё непривычная, заставила теплый комок внутри пошевелиться. Как если бы большой, одинокий волк, пригнулся головой к лапам, принимая дар. А что-то бóльшее и важное потянуться стальной нитью, как связь между близкими, между стаей.       – Не всех можно спасти, Волк. Не все этого хотят.       Голос звучит хрипло от получасового молчания, но дыхание пришло в норму, хотя оборотень так и не смог услышать ни одного всхлипа рядом. Слезы текли так, как будто их отпускали на волю, как если бы ими оплакивали несвершившееся, возможное будущее, которое обязательно было бы прекрасным.       – К сожалению, они сочетаются даже лучше, чем мы могли бы представить. С другой стороны, кому, как не мне, говорить о сочетании...       Бледные пальцы невесомо путешествовали по груди, в свете молодой луны отбрасывая странные тени на бездвижное тело оборотня. Питер бы хотел этого не замечать, но не смог оторвать взгляд от по-странному грациозных движений в изначально нервном копошении.       – Сегодня безвозмездная, односторонняя любовь спасла жизнь, а чужая смерть убила другую. Запретную. В этом есть нотки Шекспира. Я даже ощущаю эту атмосферу: вроде как "невероятного чуда", только с темными оттенками обреченности. Такой диснеевский мультфильм в стиле нуар. Так себе сеанс. Я бы не против забыть, да только место у меня было в первом ряду. На гребанной премьере.       Любовь всегда нечто более невозможное, чем нам суждено представить, и всегда более реалистичная, чем нам бы хотелось. Питер бы не отказался от просмотра, если бы его кто-то пригласил. Не то чтобы он фанател от "черных фильмов" или имел нежные чувства к видоизмененным сказкам со счастливым концом, просто сейчас это так было близко к нему. Неуравновешенные злодеи, принц на белом коне и серые будни в недоверии и разочаровании. Он почти уверен, что, если бы мог говорить, его слова были полны цинизма и сарказма, а на губах играла едкая ухмылка, полная яда. Что, кстати, иногда напоминают его гостя, только в уголках его глаз собираются морщинки от радости и оптимизма, идущие в разрез с вылетаемыми словами.       – Мне не хватило сил уйти, как одной троице, но, возможно, это и к лучшему. В городе наступает ночь, но мафия в этот раз крепко спит под большой толщей земли.       Спустя еще полчаса громкого шепота с язвительными комментариями ко всему и, конечно, к тому, что Питер не понимал, оборотень почувствовал, как засыпает. Кажется, это понял и его собеседник, если его можно так назвать, потому что всю беседу, естественно, он провел самостоятельно. Подергивающиеся пальцы исчезли, а вместо громкого шепота сиплый голос теперь напевал ненавязчивую мелодию, пока не был перебит гремучими словами. Питер не уверен, что правильно расслышал их, но в темноте холодной палаты слишком бурно для скрипучего голоса прозвучало: "Ты спал четыре года, Волк. Четыре года комы."