sunny beach and hot surfer

— Если я поймаю её, — говорит Хосок, указывая на большую волну вдалеке от них. — Ты поцелуешь меня? — Если придется делать тебе искусственное дыхание, то разумеется, поцелую, — хитро ухмыляясь, отвечает Чангюн. — Только не уверен, что тебе понравится.       Шин только улыбается серфингисту, ложась на доску и стремительно уплывая навстречу огромной волне. Им, недолго думая, плывет за ним, то ли чтобы подстраховать, то ли чтобы увидеть все представление вблизи.       За несколько дней Хосок многому научился у Чангюна, а они оба потратили большое время на тренировки. Если не учитывать долгие поцелуи и бессонные ночи друг с другом, оба парня посвящали все время серфингу. Шин поверить не мог, что через четыре дня ему придется вернуться в Корею, и небольшая островная сказка с умопомрачительным Чангюном в главной роли все же закончится. Наверное, поэтому певец даже не думал об возвращении домой, отдавая всего себя каждому моменту, что дарит ему дерзкий и до неприличия громкий в постели инструктор по серфингу.       Когда Хосок уже поднимается на ноги, придерживаясь за доску, он видит, что Чангюн рядом делает то же самое. Брюнет подмигивает парню, уворачиваясь и начиная играть с ним наперегонки. «Глупое решение», — думает серфер, ухмыляясь, и без труда обгоняет певца, рассекая волну и подпрыгивая прямо перед Шином, чтобы преподать ему урок. Они угождают в водный коридор, когда волна закрывается, и, громко смеясь, на счет «три», — ныряют. Хосок ловит Чангюна под водой, сгребая его в охапку и пряча лицо в сгибе шеи шатена. Тот широко улыбается, теряя кислород и стремительно выныривая наружу. Им хвалит Шина за неожиданное мастерство, и они, улегшись на свои доски, гребут к берегу, пока брюнет благодарит серфера за хорошие тренировки, разумеется, без явных намеков на ночные занятия. — Как насчет ужина при свечах у меня? — вздергивая брови, спрашивает Хосок, когда парни уже сидят на песке, пытаясь отдышаться после долгой практики. — Я уже не помню, когда ночевал у себя, — без упрека говорит Чангюн, но как только переводит взгляд на наигранно обиженную гримасу Шина, добавляет: — Конечно, я не против.       Певец слишком счастливо улыбается, обхватывая плечи Има руками, прижимая к себе, и с ужасным звуком смачно чмокает его в макушку. Чангюн кривится и заливисто смеется одновременно, пытаясь вырваться из крепкой хватки парня. Они падают на песок, пачкаясь в нем, пока Им не хмурит брови, прежде чем ущипнуть Хосока, чтобы тот успокоился. Счастливая Мэйлин идет к ним с небольшим конвертом в руках, и Шин, наверное, не узнал бы её, ведь волосы девушки теперь теплого медового оттенка, точно такого же, как у Чангюна, только вот у серфера уже видны темные корни. На ней белое полупрозрачное платье, под которым виден яркий бирюзовый купальник и татуировка под грудью, которой Хосок раньше даже не замечал. Мэйлин фирменно улыбается, кивая Чангюну, который, напротив, громко и приветливо здоровается с гидом. — Хосок, я не могла вас найти, — говорит девушка, присаживаясь на песок возле певца. — На звонки вы не отвечаете, номер постоянно закрыт. Я уже начала переживать, куда подевался мой клиент. — Мы много занимаемся, — неожиданно выпаливает Им, хитро ухмыляясь и косясь на нервно хмыкнувшего Шина.       Мэйлин хмурит брови, переводя взгляд от серфера на певца и обратно. Затем девушка будто вздрагивает, возвращая лицо-робот на место и продолжает свою пылкую речь. — Раз уж вы не интересуетесь экскурсиями и другими развлечениями, у меня есть для вас кое-что поинтереснее, — тараторит Мэйлин, доставая из небольшой плетеной сумочки две яркие карточки. — Это пригласительные на островную вечеринку. Вам очень повезло, ведь в этом году она выпадает как раз на вечер перед вашим отъездом.       Хосок увлеченно слушает гида, принимая из ее рук билеты, и быстро изучает программу. Танцы на берегу, фейерверки, живая музыка в островном стиле. Ему кажется, что все звучит довольно таки заманчиво, тем более, Чангюн рядом утвердительно кивает, косясь на карточки. — Здесь два? — спрашивает Хосок у гида. — Да. Билетов не так много, — девушка смущенно улыбается, заправляя прядь волос за ухо. — Вы можете отдать один кому-то. — Что ж, — Шин протягивает один совершенно не удивленному Чангюну. — Мы придем.       Им улыбается Хосоку, кое-как поблагодарив. Мэйлин же удивленно моргает, будто ждала чего-то другого, но вряд ли это волнует кого-то, кроме самой девушки. Она неловко опускает голову, поджимая губы и открывая рот, чтобы что-то сказать, но Шин совершенно не специально перебивает её. — Ты можешь быть свободна, Мэйлин, — брюнет благодарно смотрит на гида. — Мне не понадобятся твои услуги до конца отпуска. Свяжемся в день вылета, хорошо?       Шатенка, опешив, слепо кивает и стремительно уходит, несколько раз оборачиваясь. Чангюн опять совершенно неодобрительно смотрит на Хосока, подмечая, что его фраза звучала довольно грубо. Серферу всегда как-то необъяснимо жалко Мэйлин, когда она находится в радиусе хотя бы десяти метров от певца, потому что только слепой не заметит, как текут слюни у бедной девушки. Разумеется, ей лучше не знать о предпочтениях Шина, ведь мало ли, как она отреагирует на это. Однако, она милая, и вполне могла бы сгодиться на роль симпатичной спутницы отдыхающей суперзвезды, будь та звезда хоть чуточку натуральнее.       Парни немного отдыхают на берегу, отбирая друг у друга коктейли и пачкая волосы мокрым песком. Чангюн даже успевает подружиться с местной птицей. Кус-кус (странное имя, но Иму оно слишком нравится, чтобы Хосок отказал) — большая белая птица с черными полосками на крыльях, вид которой парням, конечно, неизвестен. Он прилетает к ним, чтобы полакомиться свежими фруктами и недовольно кричит на Чангюна, когда тот пытается поймать его за длинное перо, которое, очевидно, является хвостом. Хосок заливисто смеется над обиженным лицом серфера, чей манго исчезает в клюве птицы. Кус-кус, наверное, замечает, как сильно расстроился Чангюн, поэтому быстро подпрыгивает к нему, клюнув палец на руке парня. Им пронзительно кричит и прячется за Шина, который едва не бьется в истерике, издавая странные звуки в попытках засмеяться. Кус-кус забавно наклоняет голову, наблюдая за напуганным шатеном, который умоляет Хосока прогнать птицу. — Он такой милый, — умиляется брюнет, протягивая руку, чтобы погладить их нового знакомого, и тот подается, будто ручной, подставляя шею, которую увлеченно прочесывает Шин. — Может вам комнату снять? — ворчит Чангюн, скрещивая руки на груди, и наигранно дуется, отворачиваясь от певца. — Ты сейчас серьезно? — Хосок вскидывает брови, удивленно улыбаясь и понятия не имея, что шатен несет. — Было бы круто.       Глаза Чангюна едва не вылезают из орбит, и он, как в замедленной съемке, поворачивает голову к глупо хихикающему брюнету, и демонстрирует второму самое возмущенное выражение лица, что есть в его запасе. Хосок, кажется, давится своей же слюной, пытаясь изобразить страх и раскаяние, но помогают лишь неожиданные объятия, влажные поцелуи в шею и глупые извинения вперемешку.       Небо над Мальдивами как-то слишком резко становится темным и устрашающим. Вода в океане бушует, поднимая огромные волны, что с оглушительным шумом накрывают камни и скалы. Люди убегают в свои отели, чтобы побыстрее спрятаться от приближающегося шторма, что сверкает длинными молниями вдалеке. Хосок с Чангюном тоже не исключение, разве что эти парни слишком самоуверенные, раз нисколько не спешат, в итоге попадая под проливной дождь. Они забегают в домик Шина полностью мокрыми, хоть и до безумия счастливыми, ведь бежать под грозой — совершенно прекрасно, и Хосок даже думает оставить этот момент в сундучке со своими лучшими воспоминаниями, и возможно, он даже посвятит этому песню. Брюнет не успевает даже снять футболку, когда слышит оглушающий крик Чангюна о том, что в ванную он идет первым, и это слишком странно, ведь все предыдущие разы они принимали душ вместе. И нет, Хосок никогда в жизни не поверит, что Им устал мыться после мытья, если вы понимаете, о чем он.       Шин даже несколько раз проверяет дверь, и, вау, она закрыта. Поэтому певец, тяжело и разочарованно вздохнув, идет к небольшому холодильнику и достает оттуда снеки и остатки фруктов, ведь, вполне вероятно, в такую погоду ужин им никто не привезет. Если это минус отеля, то он совершенно незначительный, учитывая то, что единственный, кто вызывает у Хосока чувство голода, прямо сейчас принимает душ за стеной. Чангюн, будто почувствовав мысли певца, уже через минуту выходит, протирая мокрые волосы полотенцем и кое-как придерживая другое, что обернуто вокруг его бедер. Шин криво улыбается шатену, без спросу подходя ближе и опуская руки на оголенные бока серфера. Чангюн хмурится, пряча ухмылку в сгибе плеча певца. — Сначала ты должен помыться, — тихо говорит Им, забавно толкаясь носом в щеку брюнета. — Воняешь водорослями. — Будешь готов к моему возвращению? — шепчет Шин, оглаживая влажную спину инструктора и размазывая по ней одинокие капли воды.       Чангюн лишь коротко кивает, гулко сглатывая. Он нарочито сильно отталкивает смеющегося Хосока, шорты которого уже сейчас едва не трещат по швам от одного лишь вида практически голого серфера. Шин идет в душ, несколько раз оборачиваясь и с хитрой ухмылкой смотря на Има, который в замешательстве оглядывает комнату. Он совершенно не знает, где искать смазку, которую Хосок всегда достает буквально из-ниоткуда. Однако, чемодан в углу может помочь разобраться с поставленной задачей, так что Чангюн становится на колени, открывая самый большой карман, и недовольно мычит, когда его уже полувозбужденный член трется об ткань махрового полотенца. Глаза Има расширяются больше позволительного, когда возле небольшой бутылочки смазки с чертовым банановым вкусом, он видит аккуратно свернутую веревку ярко-голубого цвета, которая оказывается четырьмя отдельными. Серфер, на самом деле, не совсем догадывается, зачем Хосок брал её с собой на острова, но задумавшись об огромных запасах смазки, половину которых они, кажется, уже использовали, Чангюн закатывает глаза, ухмыляясь развратности певца.       Им определенно знает, что должен сделать, так что пытается как можно быстрее привязать края веревок к каждому столбу кровати, на которых закреплен балдахин. Его член болезненно пульсирует лишь от ярких картинок, что всплывают в голове шатена, когда тот представляет, что его ждет. Поэтому серфер нетерпеливо ерзает на кровати, дрожащими руками открывая тюбик смазки и покрывая ею пальцы. Его тело, на самом деле, в последние дни всегда готово к очередной ночи, утру, дню и вечеру в компании Шина, но он все же погружает внутрь себя сразу два пальца. Брови Чангюна хмурятся, а рот приоткрывается в соблазнительной «о», когда пальцы проникают глубже, растягивая гладкие стенки. Он неосознанно громко стонет, выгибаясь в спине и вжимаясь в белоснежные простыни, когда не специально задевает простату, чего делать даже не планировал. Звук падающей воды в душе прекращается, чего Им почти не замечает, увлеченно растягивая себя едва не впервые без помощи Шина.       То, что происходит на улице, лишь добавляет восторга и возбуждения, ведь окна настежь открыты, и это заставляет шторы разлетаться по всей комнате, играя со штормовым ветром. Он проникает внутрь домика, и, кажется, даже внутрь Чангюна, обдавая его обнаженное тело сильной дрожью, от чего парень стонет только громче, неразборчиво зовя Хосока и даже не догадываясь, что тот уже несколько минут стоит позади, облокотившись боком об стену и сложив руки на груди. Шин любуется молниями за окном, но скорее, больше его привлекает разбитый, практически уничтоженный ощущениями Чангюн на его кровати, пальцы одной руки которого ритмично исчезают в его теле, тогда как пальцы другой — слепо цепляются за край одной из веревок. — Прекрати, — низко и чересчур хрипло говорит Хосок, становясь возле кровати, и почти неодобрительно смотрит на шатена, хоть и с необъяснимым восхищением.       Чангюн слушается, убирая руки от своего же тела и блаженно прикрывая глаза, когда пытки без Шина, казалось бы, заканчиваются. На самом же деле, все только начинается, ведь Хосок, чей возбужденный член болезненно дергается от вида парня перед ним, мучительно медленными и нежными движениями оборачивает веревки вокруг запястий шатена, покрывая невесомыми поцелуями его предплечья, а затем ловя губами каждый судорожный вздох Чангюна. То же самое он делает с изящными лодыжками, завязывая крепкие узлы и требовательно оглаживая ладонями раздвинутые ноги серфера. — Я бы хотел добавить еще один аксессуар, — шепчет Хосок, прикусывая покрывшуюся мурашками кожу бедра Има.       Шатен лишь судорожно кивает, хватая ртом воздух. Он не в силах поднять голову, чтобы посмотреть, что ищет Шин в небольшом комоде. Но когда Чангюн видит тот самый аксессуар, что является шелковой маской для сна такого же цвета, что и веревки, обернутые вокруг его конечностей, не может прекратить задыхаться, неосознанно подаваясь бедрами вверх. Хосок улыбается, седлая бедра шатена и заботливо надевая маску на уже покорно закрытые глаза Има. Шатен слепо тянется за поцелуем, отдаваясь теперь уже только ощущениям, а не ярким изображениям обнаженного и такого голодного Шина, что нависает над ним. Хосок мягко улыбается, оставляя короткий и неприлично влажный поцелуй на открытых в ожидании губах, а затем ловит недовольное мычание. Оно тут же сменяется протяжным стоном, когда горячий язык певца очерчивает линии ключиц шатена. Влажные полосы обдает холодным дуновением ветра, от чего Чангюн сильно вздрагивает, прогнувшись в спине. Неожиданно для серфера его член соприкасается с органом Хосока, что впервые за вечер низко стонет, до побеления костяшек сжимая талию серфера. — Придется наказать тебя за отсутствие терпения, — бормочет Шин, опускаясь губами к пупку шатена.       Им, кажется, даже не слышит, либо не понимает слов певца, ведь тот обводит языком его пупок, затем спускаясь все ниже, осыпая поцелуями низ живота. Чангюн изо всех сил старается не ерзать и не толкаться вверх, а потом и вовсе громко и рассерженно рычит, когда Хосок отстраняется, так и не прикоснувшись к дернувшемуся от возбуждения члену серфера. «Я же говорил», — шепчет певец, лаская кончиками пальцев ровные ноги Има, который не может сказать что-то в ответ. Он только испуганно дергает головой в разные стороны, когда слышит, как матрац перестает прогибаться под телом Шина. Брюнет, из-за ширины кровати, не в силах дотянуться до смазки, что стоит на прикроватной тумбочке, поэтому тихо обходит её, не сводя изголодавшегося взгляда с растерянного Чангюна, что ерзает на смятых простынях. — Г-где ты? — надрывно шепчет Им, нервно сглатывая. — Пожалуйста, иди ко мне. — Так сильно хочешь этого? — нарочито медленно склоняясь над лицом шатена, тихо спрашивает Хосок. — У-умоляю.       И Шин ломается, морально падая на колени перед таким сногсшибательным парнем в его кровати. В реальности же он дрожащими руками смазывает свой член, прижимаясь головкой к пульсирующему отверстию Чангюна, от чего тот выгибается в спине, кажется, до хруста костей, и жалобно стонет от нехватки воздуха в легких и Хосока внутри его податливого тела. С утробным рыком Шин входит до основания, буквально выбивая из шатена под ним срывающийся крик, в которым слышно имя певца и еще что-то совершенно неразборчивое.       Чангюн мечется на кровати настолько, как это позволяют делать ему тугие веревки, что, вероятно, оставят яркие следы на его запястьях и лодыжках. Руки Хосока даже не пытаются удержать практически обездвиженного шатена, они напротив, лишь настойчивее доводят его до края, лаская чувствительные соски и вспотевшую шею. Толчки брюнета ритмичные и глубокие, не слишком быстрые, ведь он точно знает, что именно так заставит Чангюна, задыхаясь, кричать его имя едва не на весь остров, только чтобы Шин дал ему кончить. И сейчас Им, кажется, близок к этому. Он жадно дышит, натягивая веревки в попытках свести ноги или прикоснуться к себе. Но Хосок как-то маниакально улыбается, довольно хмыкая и приподнимая крепкими руками бедра шатена, чтобы сменить угол проникновения. Чангюн громко выстанывает имя певца, с просьбой сделать так еще раз вперемешку. И Шин делает так не раз, вернее, каждый его резкий толчок попадает прямиком по простате серфера, а язык Хосока жадно вылизывает его шею и ласкает подрагивающий кадык. — При-прикоснись ко мне, — умоляет Им, подаваясь вверх в поисках трения для своего болезненно покрасневшего члена. — Без рук, детка, — ухмыляясь, отвечает Шин, утопив свой низкий стон в глубоком поцелуе, когда Чангюн неожиданно сжимается вокруг его органа внутри.       Хосок держит дрожащее тело крепкой хваткой, а его рот восхищенно открывается, когда Им, выгибаясь и хватая ртом воздух, кончает со сдавленным стоном на губах. Серфера пробивает крупной дрожью, и он безвольно падает на кровать, выглядя абсолютно разбитым, разрушенным и так, будто из него выжали последние соки. Вероятно, так оно и есть, ведь Шин обильно кончает внутри обмякшего тела с именем инструктора на губах, а затем жадно слизывает белесые капли на животе Чангюна, тут же разделяя их с шатеном в грязном, ленивом поцелуе.       Кое-как отдышавшись, Хосок снимает промокшую от пота маску с глаз Има, который, кажется, боится или просто не в силах открыть глаза. Брюнет заботливо развязывает узлы на голубых веревках, осыпая поцелуями покрасневшие запястья и лодыжки. Чангюн наконец облегченно вздыхает, почувствовав, что его движения больше ничего не сковывает. Он довольно мычит, притягивая улыбающегося Хосока к себе и оборачивая руки вокруг его талии. Шин заботливо прочесывает пальцами волосы серфера, что тут же засыпает, забавно сопя на его груди, и все еще не может поверить, что у них осталось все-то сорок восемь часов.