Ничего не светит

      Уже почти одиннадцать, и в душной будке диспетчера телефона доверия тихо стучат часы.       Саша потянулся, облокотился на спинку стула и ощутил, как болит спина после тяжёлого дня. Взгляд скользнул по выкрашенному столу, заваленному бумажками, которые только сегодня вдоль и поперёк исполосовал зелёным маркером парень, а откуда-то из-за компьютера выглянул глаз и краешек уха голубой копилки-слона, которая почему-то успокаивает Сашу. Наверное, потому что в ней очень много мелких ржавых монет из разных уголков планеты, которые он собирал во время поездок с отцом, а потом, когда переехал в серый город — картонную коробку — перестал.       Мирослава ещё не на своём рабочем месте, хотя смена Саши с минуты на минуту подойдёт к концу, и он должен будет накинуть греющееся на батарее пальто на себя и выскочить за тяжёлую металлическую дверь наружу, вдыхая влажный холодный воздух и неслушающимися пальцами набирая номер такси.       А пока за решёткой и стеклом виднеется мерцающий ночной город, окутанный пьянящей сизой дымкой и заманчивым приглушённым гулом откуда-то из шумных заведений, где ветреные взрослые люди гуляют всю ночь напролёт, а потом под утро заваливаются в дом с нечленораздельными криками и бранью к своим детям.       Саша думал о том, что мир порой чересчур несправедлив, а ещё о том, что из щели в окне совсем не дует.       Но зазвонил телефон, и он схватил трубку широкой рукой и прислонил к навострённому уху.       — Здравствуйте, телефон доверия, — говорит он спокойно.       — Здравствуйте, — негромко отзывается парень по ту сторону провода.       Сразу диалог не клеится, а потому Саше нужно взять инициативу в свои руки.       — Ты хотел бы о чём-то со мной поговорить? — говорит он и осторожно бросает взгляд на часы, минутная стрелка которых стала медленно убегать за отметку «12».       — Да, у меня есть проблема, — мнётся парень и, кажется, хлюпает носом, — совсем недавно я перешёл в новую школу, и тут меня много дразнят за пустяки. Я боюсь сделать лишний шаг, потому что все начинают смеяться, хотя в прошлой школе я не был изгоем или что-то вроде того.       Саша внимательно слушает и ждёт.       — Кто чаще всего смеётся над тобой? — задал он вопрос.       Скрипнула дверь, хлопнула негромко, и шорох раздался в коридоре. Диспетчер не вздрогнул.       — Это часто ребята постарше, класса из одиннадцатого, я не знаю, — подросток шумно вздохнул. По голосу он не походил на зашуганного дрожащего ребёнка, склонившегося над трубкой телефона, как над последней и единственной надеждой, но что-то заставило сердце Саши неприятно быстро колотиться, выслушивая рассказ парня. Наверное, он вспомнил что-то благодаря словам мальчишки, что-то, что так отчаянно желал забыть, или же ледяной ветер наконец пробился сквозь узкую щель в окне и заполз под свитер.       — Ты можешь привести пример поступка, над которым эти ребята смеялись? — спрашивает Саша.       — Да над разным, — тянет подросток, — над внешним видом часто смеются, над тем, что роняю что-нибудь, над моими словами.       В комнату зашла темнововлосая Мира, но Саша даже не бросил на неё взгляд, только слабо замахал рукой, чтобы она не шумела.       — А ты пробовал с ними поговорить? — спросил парень, зевая беззвучно и выпрямив спину.       — Нет, — быстро проговорил он, ойкнув и зашумев чем-то в трубке, — мне пора, до свидания.       Голос оборвался гудками, и Саша повесил трубку.       «Очередной звонок ребёнка, желающего посмеяться над диспетчером и рассказать потом об этом своим друзьям» — подумал он. Таких иногда бывает по пять-шесть за день.       Но что-то в его словах, всё-таки, Сашу задело, схватило будто бы за руку и не хотело отпускать. То ли их неправдивость, то ли безобразная реалистичность, то ли ещё что-то, о чём и вспоминать не хотелось.       С минуту он ещё посмотрел на телефон, а потом вписал в книжку один звонок в без пяти одиннадцать.       Мира стояла у дверей, переминая пальцы за спиной и виновато потупив взгляд.       — Прости, Саш, что опоздала. Муж опять разбушевался, — у девушки слегка дрожит нижняя губа.       Ваш взглянул на неё, худую и напуганную, прячущую лицо за прядками коротких чёрных волос. Подумал о бессмысленности её слов, встал из-за стола и робко приобнял, легко поглаживая её щёку, где совершенно неугомонный новоиспечённый муж, темнокожий огромный Уилмот, недавно оставил красную ссадину.       Всё так неправильно. Саше так не нравится, когда всё неправильно.       Сотню раз за пару месяцев девушка пожалела, что выходила замуж за малознакомого парня. Недалёкие родители твердили с самого детства ребёнку, что метисация — это хорошо, это нужно, решая всё за неё и так отчаянно желая воплотить свою заветную мечту. А потому, когда на горизонте появилась эта огромная тёмная глыба, ждать долго не пришлось, и, будучи едва знакомыми, они сыграли скоропостижную свадьбу, и родителям было глубоко плевать на то, что Уилмот не походил на машину убийств едва ли только плотной жировой прослойкой на животе.       Мира не попросит помощи. А Саша не посмеет её предложить. Поэтому так больно, но нет выхода из этой чёрной клетки, и девушка молча терпит, как загнанное в вольер животное.       Резко зазвонил телефон, и Ваш было бросился к нему, но Мира остановила его и ответила на вызов сама.       — Телефон доверия, здравствуйте.       Девушка потёрла глаза и, прикрыв трубку ладонью, шепнула Саше, чтобы тот уходил.       Ваш поджал губы, постоял немного на пороге и, кивнув Мире, прикрыл дверь в комнатку.       — Ты поздно сегодня, — заметил Януш, сидящий возле розетки и болтающий телефоном туда-сюда.       — Долгий разговор, — отмахнулся Саша и взял пальто с батареи. Оно было влажным, но горячим, и, обмякнув на плечах, тяжёлой тряпкой повисло не теле.       — До вторника, — кинул Ваш и выскочил за дверь. Ответа не последовало.       Он быстро вызвал такси и сел на деревянную мокрую лавочку, не беспокоясь о том, что верхняя одежда промокнет. Больше уже некуда.       На улице была одна из тех мокрых и грязных октябрьских ночей, про которые мечтательный Януш часто говорит «ein schönes Wetter», а потом долго смотрит в чёрное пустое небо и восхищённо вздыхает.       Саша не понимал красоты ни ночи, ни мокрой дороги, ни тающих в каплях дождя красно-оранжевых огней улицы.       Жёлтая машина подъехала, рассекая колесом лужу и поднимая коричневую волну. Саша садится, едет, платит, выходит. Пейзаж не меняется, только сине-чёрное месиво, хотя кое-где можно увидеть тусклые витрины цвета охры, которые освещают дорогу до дома.       На лестничной клетке сосед Борис, отставной полковник средних лет, разговаривал с каким-то неизвестным, гнусавящим и шумно дышащим.       — Ну что за вздор, Борис Григорьевич, я вам всё одно да потому, а вы никак понять не можете! — вздохнул грузный невысокий мужчина, спрятав губы под густые с тонкой белой проседью усы.       — И всё равно мне не-по-нят-но! — протянул Борис Григорьевич, махнув руками и пошатнувшись на месте.       Собеседник подхватил его под локоть, чтобы тот не упал.       — Да выселяют вас, дорогой мой, выселяют! В долгах погрязли, потому и того, — мужичок прищёлкнул языком и, присвистнув так, что громкое «фить» спустилось по лестнице до Саши, махнул кистью.       — Кто? — охнул Борис. — Это я-то погряз! Ух ты, чертяга проклятый, я тебе покажу ещё, всё переврал! А ну проваливай! — мужчина начал лупить бедного собеседника какой-то старой газетой, и тот вынужден был, как обруганная собака, попятиться назад, а потом вниз по лестнице. Там он столкнулся с Сашей, и тот, бросив только короткий взгляд на взыхающего и бормочущего себе что-то под нос мужичка, поднялся по ступеням вверх.       Борис уже прикрывал дверь, во весь голос всякими словами ругая ушедшего господина. Замок щёлкнул.       Саша вздохнул и, достав звенящую связку ключей, открыл свою дверь и прошёл в квартиру. Не его это дело.       Приглушённый свет бил из маленькой настольной лампы возле компьютера.       «Опять забыл выключить, надо что-то делать с рассеянностью» — мельком пробежала мысль в его голове. За стеной бессвязно закричал полковник, ударяя по стене тяжёлым кулаком. «В стельку пьяный» — подметил Саша и поймал себя на мысли, что научился различать степень опьянения соседа по силе удара в стену.       Парень включает на старой хрипящей колонке что-то из репертуара «Jungle» и «Big Shaq», качая головой в ритм и подпевая негромко, так, что сам себя не слышит.       Саша разбивает два яйца в сковородку и бросает к ним пару ломтиков колбасы, а ещё куски помидора и остатки зелёного перца.       Обязательно прожаривает яичницу с двух сторон, чтобы ничего не вытекало, пока ешь, и чтобы золотистая корочка приятно хрустела во рту.       Ставит тарелку с ужином на стол возле какой-то старой фотографии, где он ещё совсем маленький и глупо улыбается; и жуёт яичницу в гордом одиночестве.       Гулким ропотом где-то возле самой стены тихо бредил гром, и яростной вспышкой молния била где-то вдалеке так громко, что Саше приходилось увеличивать громкость на плеере до максимума, лишь бы только не слышать бушующую природу и не вспоминать детство, которое как-никак очень тесно было связано с глупым страхом грозы.       Музыка прервалась на пару секунд, похрипела колонка, а затем, издав прощальные пару нот, затихла совсем.       — Прекрасно! — выругался про себя Саша и, постучав рукой по заглохнувшему устройству, швырнул его на стол. Прогремела гроза за окном, и парень, вздрогнув от неожиданности, начал судорожно рыскать по кровати в поисках пульта от телевизора.       Вскоре последний был найден под подушкой, и Саша, включив ящик и поставив громкость на «68», снова сел за стол. На канале шла какая-то бессмысленная реклама магазина одежды, где весёлая темноволосая девушка скупает всё подряд, а позже пустили ролик про неестественно идеального ребёнка, примеряющего ботиночки на толстой подошве.       — Они светятся! — воскликнул ребёнок, пританцовывая и демонстрируя зрителю мигающие огоньки на своей обуви, а Саша резко вдохнул воздух и выронил вилку. Он оглянулся на телевизор, моргая быстро-быстро, и помотал головой, надеясь отделаться от навязчивых мыслей.       Снова как будто вскользь стали всплывать в памяти картины странного вечера с матерью в уродливом сером доме, который остался сейчас где-то совсем далеко.       Тогда испуганный маленький Сашка усердно прятал голову в худые плечи и прижимался к сидящей рядом маме, напуганный грозой и сильным ливнем. Женщина гладила его вьющиеся от влаги тёмные волосы и потерянным пустым взглядом смотрела в стену, едва различимую в тёмной комнате под пляшущими от маленького огонька лампочки тенями.       — Ты грозы не боишься? — прошептал мальчик, прикусив губу и поглаживая ткань маминого платья.       Женщина опустила глаза и окинула равнодушным взглядом комнату.       Маленькие фруктовые мошки закружили хороводы возле лампы.       — Тут и речка, и дом, — заговорила мать то ли взахлёб, то ли навзрыд, устало глядя в стену, — и, как это, ходят по ягоды девушки завтра в лес, и город, и ты, как же…       — Саша, — коротко ответил ребёнок на бессвязную речь женщины. Папа всегда говорил ему, чтобы тот почаще повторял маме своё имя, а то ей трудно удаётся запоминать всё вокруг.       Саша не понял, к чему женщина в хлопковом сером платье зачем-то перечислила ему всё то, чего тогда рядом не было, да и не было никогда, но он привык не понимать маму.       Ребёнок вздохнул, опираясь худыми локтями на поцарапанные колени, и уткнулся носом в рукав своей стиранной кофты в синюю полоску.       — А мне Алиса в садике сказала, что любит меня, — мальчик простодушно улыбнулся и, поболтав ногами над пыльным ковром, скинул резиновые тапки вниз. — А я не знаю, как понять, мне она нравится или нет.       Женщина не ответила на неожиданное признание сына, только что-то пробормотала тихо, вторя глухому кашлю грома.       — Мам, — Саша подполз близко-близко к женщине и заглянул в её блестящие глаза. На секунду на лице матери застыла гримаса смертельного ужаса, но сын не смог бы рассмотреть её в такой кромешной тьме. — А как понять, что человек нравится?       — Они светятся, — быстро выдохнула женщина, водя глазами туда-сюда по комнате и отстраняясь от мальчика.       — Светятся? — воскликнул удивлённый ребёнок. — Ты не врёшь? — он недоверчиво скрестил худые руки на груди и покосился не женщину.       — Нет, не врёшь, — прошептала она, и Саша расслышал только «нет».       Он хотел было спросить ещё хоть что-нибудь, выведать ещё хоть маленькую частичку этой тайны, но скрипнула дубовая дверь, и покрытое морщинами лицо отца высунулось из щели вместе с лучом тёплого жёлтого цвета.       — Саша, — сказал он с притворной сердитостью, — у мамы завтра долгая дорога, дай ей отдохнуть.       — Какая дорога? — округлил глаза мальчик. — Ты мне ничего не рассказывал!       Он подскочил с кровати и бросился было к отцу, но затем остановился посередине комнаты и обернулся на лежащую в кровати женщину.       — Мама! — он прижался лохматой головой к груди матери и сжал в худых кулачках ткань её платья. — Ты приедешь и расскажешь мне ещё про светящихся людей, да? — он хлюпнул носом и по-детски потоптался на ковре, шевеля от нетерпения пальцами на ногах.       — Да, — ответила женщина сухо, но такого ответа оказалось более чем достаточно восторженному Саше, и тот быстро выпустил ткань одежды из рук и бросился к папе.       Внезапно всё стало так просто для маленького ребёнка, и не нужно никого искать, хмуря брови и поглядывая искоса на девчонок, и не нужно отрываться от игры в солдатики с соседским мальчишкой, чтобы подумать хоть на секундочку о любви. Осталось только ждать светящегося человека. Только и всего.       Грянул гром. И в Сашиных воспоминаниях, и в реальности, заставив парня вновь содрогнуться от внезапного рокочущего звука. По телевизору давно закончилась реклама, и начала свой размеренный ход какая-то передача про здоровье, иногда прерываясь помехами.       Парень вздохнул шумно и отодвинул тарелку. Устало облокотился о стену и потёр глаза.       О болезни Альцгеймера Саша узнал только в пятнадцать, ровно девятью годами после смерти матери в той самой «долгой дороге», которая, видимо, неожиданно свернула куда-то и навсегда стёрла облик женщины из памяти ребёнка.       Саша верил в эту глупую ерунду про светящихся людей. Боялся себе признаться, но верил до сих пор, хоть и знал, что это полнейшая ахинея, сказанная его матерью, вероятно даже не понявшей, о чём идёт речь.       В школе Саша усердно скрывал свой секрет, но тайком поглядывал на одноклассниц, не засветится ли одна из них ненароком. Но ничего не происходило, а интерес мальчика к чувствам постепенно угасал, и только классе в десятом, когда каждый уважающий себя парень в его окружении обзавёлся подружкой, Саша вдруг ощутил острую необходимость в отношениях, ну или на худой конец в девчонке, за которой будешь бегать и о которой станешь грезить ночами.       Таковая нашлась весьма скоро, и Ваш на своей шкуре узнал все трудности сначала безответной любви, а потом любви взаимной. В будущем он ещё ни раз вспомнит этот странный опыт отношений, закончившихся бурным скандалом, и твёрдо решит для себя, что-то сиюминутное желание хоть на некоторое время стать таким как все было на все сто процентов неверным и даже абсурдным.       За стеной вновь раздался крик, и Саше вдруг тоже сильно захотелось закричать, так неистово громко; упасть со стула, повалиться на пол, забиться в угол, визжать. Визжать, как глупая девчонка на сорванном выпускном, увидевшая кровь; визжать, как маленький ребёнок, ходящий туда-сюда по трассе и беспомощно озирающийся по сторонам в поисках родителей, которые уже за сотни миль от него; визжать, как Мира, когда её огромный муж разъярённый приходит домой и срывается на неё; вот так же и хотел сейчас визжать Саша, вот только вместо двухметрового мужчины с бутылкой или вазой в руках сейчас был тяжкий груз воспоминаний, готовый навалиться на тебя в любую секунду и ударить, мелкими осколками разрезая кожу.       Но Саша не кричал. Не кричал и не падал даже. Не плакал, не бился головой о стену, не вздыхал. Сидел и смотрел вперёд, где маленькие огоньки в телевизоре отражались светом на стене.       Думал о том, что завтра не пойдёт на работу и, возможно, сходит в библиотеку и сдаст наконец старую книжку, которую просрочил уже, наверное, месяца на три; возможно, сходит в театр, если там что-нибудь идёт, или в кино, а потом придёт счастливый домой и снова будет слушать крики пьяного полковника из-за стены. Или пойдёт на работу.       — Как же я устал, — пробормотал Саша и потянулся, сложив руки в замок.       За окном уже не гремело, не сверкало и не щёлкало, а просто тихо постукивало слабым моросящим дождём по крышам и балконам. Парень задумчиво смотрел на чёрное небо, полностью затянутое тёмно-серыми грозовыми тучами, где маленьким белым бликом светилась луна, и голова его медленно покачивалась в такт какой-то песне по телевизору, под которую неспешно кружились пары на экране.       Саша допил какой-то давно остывший напиток в своей кружке, потерявший свой изначальный цвет и вкус, а потому уже не разобрать совсем, что это было. Поднялся со стула, лёг в кровать, потушил свет и оглядел разбросанные по комнате предметы, освещаемые изредка сверкающей где-то за дымкой облаков молнией. Понял, что страха перед темнотой давным-давно уже нет, ведь это всего лишь вещи, а не страшные душащие чёрные тени, окутывающие комнату, как казалось раньше. Страха нет, а глупая вера в светящихся людей есть.       Саша потёр глаза и провёл языком по зубам, вспомнив, что забыл их почистить.       Вспомнил, что забыл. Парень беззвучно усмехнулся.       Он потянулся, повернулся на бок, скомкав одеяло в ногах, выключил гогочущий телевизор.       Пророкотал гром, и Саша снова вздрогнул, попутно ругая себя за испуг.       — Как же я устал, — повторил он уже в своих мыслях и выдохнул горячий воздух.       Дождь тихим плачем простучал по крыше, и гром несмелым ворчанием раздался вдалеке. Саша уснул, нахмурив тёмные брови и поджав уголки губ, а с фотографии на столе смотрел на него маленький весёлый мальчик, сжимая в руках бейсбольную биту.       Полковник взвыл тихо-тихо где-то в углу и повалился на пол.       Мальчик, казалось, улыбнулся шире.