Пепел сгоревших роз

— Ты не знал, что она больна? — Откуда? На этой суке не было написано! — Вот черт, Майки, ты снова просчитался. — Ха, не сваливай на меня все дерьмо, Грег! Ты сам выбрал ее!       Уитни мотает головой, пытаясь избавиться от назойливых громких голосов, которые постепенно набирают обороты, переходя на повышенные тона. Она переворачивается на другой бок, но и это не помогает — шум только нарастает, немилосердно вырывая из уютной дрёмы, мягким облаком отгораживающей ее от остального мира. Приходится нехотя открыть глаза и устало потягиваться, растирая отекшие за время отдыха веки.       Неужели она опять забыла закрыть окно на ночь?       Уитни сонно оглядывается, обводя окружающее пространство замутненным взором, и мгновенно подрывается с постели, понимая, что находится не у себя дома. События прошлой ночи проносятся в голове с неприятной быстротой, от которой режет виски, и тело охватывает противный холод, заставляя нутро сжаться в тревоге.       Кто-то похитил её, когда она шла из аптеки.       Паника взрывается внутри горячей волной, вызывая яростный стимул вскочить и бежать, отбросив прочь любые размышления. Уитни следует ему, пытаясь встать, но вместо этого падает, будто подкошенная — что-то мешает ей, не позволяя сдвинуться с места. Она смотрит вниз и понимает, по какой причине не получится подняться — лодыжки крепко обвиты мотками пожелтевшей веревки, завязанной на несколько тугих узлов. Уитни тянется к ним, но не достаёт буквально несколько сантиметров — нежную кожу запястий сдавливают браслеты, и металлическая цепь тихо звенит, когда она дёргает её несколько раз подряд. Глаза мгновенно наполняются влагой, сердце сумасшедше колотится о ребра, напоминая о том, что она уже была в такой ситуации, и насколько плохо ей было в тот раз. Ужас парализует волю, и на миг Уитни кажется, что она снова оказалась в подвале на старом продавленном матрасе, одинокая и совершенно беспомощная. Страхи овладевают разумом с невероятной быстротой, раздирают её на части, но внутренний голос упорно шепчет, что нельзя терять самообладание сейчас, когда никто не сможет помочь. Она смаргивает подступившие слезы, глубоко выдыхает, как когда-то учила её мама, и это помогает хотя бы немного овладеть собой. За спиной нет решетки, а под ногами пол из темного дерева, совсем не похожего на тот, каким были отделаны лагерные домики в Хрустальном озере, и это значит, что её похитили люди, а вовсе не Джейсон.       Это просто не может быть он.       Незнакомые голоса за дверью неожиданно стихают, прерванные третьим: низким, словно скрежет рассохшегося от времени дерева, вызывающим почти физическое отвращение, и Уитни замирает, надеясь, что не привлекла к себе лишнего внимания. — Прекратите спорить, вы двое! Один из вас поедет в аптеку, второй останется охранять девчонку. — Тратиться ради неё?! Она просто тухлятина, выкинем — да и дело с концом! — И где ты возьмёшь новую добычу, Майк? Заткнись и делай, что говорят. Я не собираюсь есть зараженное мясо.       На краткий миг в разговоре воцаряется молчание, и Уитни слышит только собственное сиплое дыхание, боясь пропустить хоть слово. — О’кей, Джон, мы все поняли. Но разве не хватит того, что было у нее в пакете? — Нет. Достаточно пустой болтовни, живо принимайтесь за работу!       В неприятном голосе отчётливо слышится угроза, и по-видимому, этого оказывается достаточно, чтобы утихомирить двух других мужчин. — Ладно-ладно, не кипятись, босс! Я сам съезжу в город.       За дверью раздается неопределенный лязг, заглушающий голоса, и Уитни подбирается, крепко сжимая дрожащие в ознобе ладони. От услышанного ужас поднимается внутри с новой силой, железной рукой скручивая органы в натянутую петлю. Похитителей как минимум трое и если она верно поняла смысл их разговора, то жить ей осталось совсем немного. Она — зараженное мясо, а это может значить только одно.       Уитни попала в руки к каннибалам.       Звуки стихают так же внезапно, как и начались, и она тотчас перемещается обратно на жёсткий матрас, поворачиваясь спиной к двери. Замочная скважина громко скрипит, и комнату прорезает луч света, оканчиваясь на батарее, расположенной прямо перед её лицом. Сзади раздаются тяжёлые шаги, и разум затапливает желание спрятаться, скрыться, лишь бы не оставаться перед неизвестным врагом вот так. Она крепко зажмуривает глаза, притворяясь спящей, в надежде, что это заставит похитителя уйти обратно и оставить её в покое. Несколько секунд не происходит ничего, и неожиданный скрежет расстегиваемой молнии почти заставляет Уитни подпрыгнуть на месте, сжавшись в комок. Короткий шорох одежды — и человек за её спиной придвигается ближе, касается распущенных прядей рыжих волос, наматывает их на ладонь, подтягивает к себе. Непонятно, что ему нужно, но она упорно молчит, до звона в ушах вслушиваясь в каждое действие похитителя. Комнату почти сразу наполняют странные чвокающие звуки и Уитни едва сдерживает тошноту, постепенно осознавая, зачем этот человек пришел сюда. Отвращение поднимается изнутри, щекочет нёбо извивающимися чёрными щупальцами, но она запрещает себе думать об этом, молясь, чтобы все поскорее закончилось. От омерзения живот скручивает в спазме, спина покрывается холодным липким потом, но Уитни остаётся на месте, не двигаясь ни на йоту. Стоит лишь шевельнуться — и похититель поймет, что она не спит, а то, что может произойти дальше, не хочется представлять себе даже в самом кошмарном сне.       Она должна выдержать это.       За спиной раздается глухой стук, её бедро сжимает горячая рука и с нажимом проводит по нему до самого колена. Приходится сцепить зубы, невероятной ценой заставляя одеревеневшее тело оставаться на месте, в то время как хочется подняться и убежать как можно дальше. Пытка продолжается недолго — через минуту чужая ладонь исчезает, и почти сразу за спиной громко хлопает дверь, оставляя ее в долгожданной гулкой тишине. Уитни выжидает, прежде чем разворачивается обратно, судорожно осматривая джинсы там, где её трогал этот человек. На плотной ткани нет никаких следов, и она тихо выдыхает, с опаской проводя рукой по длинным волосам. Пальцы касаются чего-то мокрого, омерзительно холодного; её тут же выгибает над полом в неудержимом рвотном позыве и выворачивает наизнанку. В желудке нет ничего, и Уитни тошнит слюной, но и этого оказывается достаточно, чтобы воспалённое горло разболелось с новой силой. Прямо перед её глазами стоит бутылка с водой, и как только судорога отпускает мышцы, девушка бросается к ней и выливает добрую половину на волосы, стремясь скорее смыть с них белесую сперму. Влага растекается по дереву, просачивается сквозь тонкие щели в досках, и Уитни неожиданно начинает плакать, захлебываясь в горько-соленых слёзах. Что такого она сделала в жизни, что судьба снова подвергает её ужасному испытанию, бросая из привычного мира в самое пекло? Для чего все это нужно, и почему ей не удается жить как и все обычные люди — спокойно, в привычной рутине, без страха и сомнений?       Неужели просто не суждено?       Она с усилием отжимает пряди и делает пару глотков воды, прислушиваясь к бешено стучащему сердцу. Нужно выбираться, спасать себя любыми средствами, иначе её просто убьют, а перед этим изнасилуют, не считаясь ни с чем. Быть может, Клей уже ищет свою непутевую сестру, и скоро она даже сможет обнять его, услышать тихий бархатистый голос, успокаивающий лучше любых таблеток. Нужно только продержаться, выжить здесь любой ценой, и это — единственное, о чем стоит начать размышлять прямо сейчас.       Её шансы тают с каждой секундой, проведенной в этом месте.       Спину ломит, когда Уитни пытается дотянуться до внутреннего кармана, пришитого к джинсам чуть ниже поясницы. Маленькая отмычка, которую она решила постоянно носить с собой после событий на озере, давала ощущение успокоения, и её психотерапевт даже похвалила Уитни за такую идею. Сначала она твердо верила, что вот-вот произойдет нечто плохое, и инструмент пригодится ей, но этого так и не случилось.       И нет никакой радости в осознании того, что интуиция не подвела её на этот раз.       Замок не желает поддаваться быстро, и Уитни порядком выматывается, прежде чем в механизме раздается долгожданный щелчок. Она осторожно кладет раскрытые металлические кольца на постель, и морщится, потирая ноющие от боли запястья. Было бы здорово сейчас опустить руки в холодный ручей, но неизвестно, представится ли ей такая возможность. Узлы на голенях оказываются слишком прочными — Уитни ломает два ногтя, но не останавливается, продолжая бороться с тугим плетением. Ей удается достаточно ослабить главный узел, но дальше дело стопорится — веревка застревает в своих же путах, не желая смещаться куда-либо. Уитни шипит от рези в натертой коже, но упрямо пытается достать хотя бы одну ногу, периодически оглядываясь на закрытую дверь. Тело бьёт мелкая дрожь, и движения выходят слишком размашистыми, будто её мышцы нарочно мешают освободиться. От бессилия она резко дергает один из мотков на себя, и левую голень сдавливает невыносимой болью, но правая наконец оказывается свободной. Уитни выпутывается так быстро, как только может, с неприязнью отбрасывая от себя остатки верёвки, на которой алыми каплями поблескивает её кровь. Она не придает этому значения, с трудом поднимаясь на ноги — удержать равновесие трудно, и виной тому лихорадка, которая будто нарастает с каждым её движением.       Плохо.       Она даже не пытается подойти к двери, устремляет взор на высокие проемы окон. Их всего два в комнате, с запыленными, но все ещё довольно чистыми стеклами, благодаря чему можно разглядеть то, что происходит снаружи. Уитни осторожно приближается к первому, держась ближе к стене — не нужно, чтобы кто-то увидел её, даже случайно. Расстояние от подоконника до земли небольшое, но вид открывается прямо на двор, где девушка замечает следы от недавно отъехавшей машины. Значит, похитителей осталось только двое, и это хорошо — скрыться от них все же будет проще.       Но она не станет пытаться убежать таким путём.       Уитни подходит к другому окну, выглядывает через разбитое стекло — слева заметны очертания широкого ствола дерева, очевидно, растущего между проемами, а вниз уходит длинная дорожка, прямо к какому-то небольшому строению. Быть может, это что-то вроде летнего домика, где получится разжиться импровизированным оружием или спрятаться хотя бы на время, чтобы оценить обстановку. Такая логика не безупречна, но времени на долгие размышления нет — кто знает, когда тот мужчина захочет проведать её вновь?       Уитни выдыхает и медленно поднимается на грязный подоконник.       Ручек на окнах нет, и единственный возможный вариант — убрать стекло, чтобы вылезти через освободившуюся раму. Шанс поранить себя очень высок, но это ерунда в сравнении с тем, что ждёт её, если она останется здесь. Когда они с Клэем были маленькими, то постоянно лазали в заброшенные дома через окна, и Уитни горячо надеется, что этот опыт пригодится ей сейчас. На подоконнике валяются какие-то тряпки и, прежде чем пытаться достать осколок, она обматывает ими ладони, закрепляя наподобие бинта. Стекло поддается очень неохотно, впивается в кожу острыми краями даже через ткань, но Уитни старается игнорировать боль, шумно дыша. Пот льет по спине, в голове стучит будто набатом, отбивая секунды, но у нее все же получается достать несколько кусков, чтобы достаточно освободить для себя проход. Остаётся ещё один, самый крупный, но избавиться от него не хватит ни времени, ни сил, и Уитни аккуратно отламывает острый край, пугаясь резкого хруста. Но, кажется, её никто не услышал — в доме и на улице по-прежнему тихо, лишь ветерок ласково дует на взмокшее лицо, будто успокаивая напуганную девушку.       Возможно, все получится.       Уитни с опаской просовывает в проем руки, стараясь закрыть голову плечами. Повезло, что похитители не забрали её куртку, иначе на коже сейчас бы красовались длинные порезы, пусть неглубокие, но очень болезненные. Сердце заходится от дикого ритма, пока она сантиметр за сантиметром продвигается наружу, панически молясь, чтобы никто не схватил её за ноги. Она вылезает наружу по середину бедра и рефлекторно опирается ладонями на прохладную землю, запоздало понимая, какую ошибку совершила. Руки пронзает невыносимой резью, и локти подгибаются сами собой, не удержав весь её вес. Уитни камнем падает на траву, оцарапывает голени о торчащие куски стекла, сильно ударяется плечом и головой. Тело выламывает в приступе острой боли, и ей едва удается сдержать стон, рвущийся из воспалённой гортани. Она с трудом поднимается на ноги, и, оглянувшись назад, что есть духу бежит вперед, пригибаясь как можно ниже. Страшно, что кто-то закричит ей вслед, неожиданно выскочит наперерез, утащит обратно, и только это помогает двигаться дальше, преодолевая нарастающую слабость.       В тот раз она не была больна.       Что же с ней станет теперь?       Уитни добегает до невысокого сарая и заворачивает за угол, надеясь, что так ее не будет видно из дома. Лёгкие горят огнем, горло дерет, и она опирается ладонью о прохладную стену, отрывисто дыша. Пальцы оставляют кровавые следы, Уитни вздрагивает, отдергиваёт руку назад. Ассоциации возникает в голове мгновенно, и съежившийся было страх снова скалит зубы, нашептывая мерзкое «Ты не спасешься». Внезапно раздавшийся рядом скрежет металла режет по ушам, и она мгновенно подбирается, скорее рефлекторно, чем осознанно. В паре метров от нее открывается дверь, ведущая в сарай, и смутно различимый силуэт выходит на солнце, расплываясь, будто нечеткое пятно. Уитни успевает лишь вдохнуть — столько, сколько получается — разворачивается и бежит снова, уже не разбирая дороги. — Стой, сучка!       Погоня, которой она так боялась, начинается почти сразу — крик и топот сливаются в единый звук, отзываясь резонансом в каждом уголке её измученного тела. Уитни не думает, не рассчитывает, не понимает — просто пытается, отчаянно уповая на высшие силы. Ведь могут они еще раз сжалиться над ней, подарив хотя бы крохотный шанс на спасение? Не важно где, не важно как, не важно кто — пусть только выхватит ее из ледяных лап старухи с косой, снова кажущейся невыносимо близкой. Пусть эти черные вспышки перед глазами не станут концом, не превратятся в её поражение — все пройдет, и она очнется дома, где Клей с улыбкой шепнет тихое: «Ну как ты, дуреха?»       Как жаль, что ей больше не испытать этого.       Нога срывается вниз, прямо с отвесного склона — чувство такое, словно она летит в пропасть, как это обычно бывает в дурных снах. Уитни даже не успевает осознать — просто падает, с размаху ударяясь обо что-то жесткое и мягкое одновременно. Смотреть больно, трудно, и она слепо шарит руками вокруг, слыша только грохот крови в сосудах — разве она должна течь так громко? Времени думать не остается — ругань преследователя прорывается сквозь пелену, и мозг заходится от паники, без слов крича «Вставай! Вставай или умрешь!». А она не готова, не сейчас — просто нет, без всякой на то причины, без кадров прожитых лет перед внутренним взором. Хочется жить, лишь жить — право, данное ей от самого рождения, незыблемое, вечное, но хрупкое, будто стекло. Кто сказал, что расстаться с жизнью легко? Кто решил, что даже после мучений шаг за грань — верное и единственное решение избавиться от страхов, от проблем? Они раздирают на части, они истощают, они — зло, что мы создаем сами для себя, но кто сказал, что ей лучше без них? Уитни умеет жить с ними, потому что научилась, приспособилась, привыкла — не сразу, не быстро, но, быть может, важнее этого мгновения в её судьбе уже не будет ничего.       Она не хочет умирать.       Не теперь.       Её дергает вверх — как куклу, пушинку порывом ветра; неудержимо и сильно, заставляя встать на ноги. Она едва не падает, хватается за что-то мокрое, с замиранием сердца ощущая под пальцами живое, теплое. Кто-то — возможно, мужчина — держит её, крепко, надежно, не позволяя снова потерять равновесие. Слезы застилают взор, и Уитни тщетно моргает, цепляясь дрожащими ладонями за чужие руки, шепчет, словно в горячечном бреду, умоляя: — Помогите, прошу вас!       Она поднимает голову, смотрит на человека перед собой, и следующие слова застревают в горле, так и не найдя выходя. Через прорези в знакомой хоккейной маске на неё смотрят льдисто-голубые глаза, и Уитни успевает лишь всхлипнуть, прежде чем лишается чувств, безвольно повиснув на сильных руках.       Жестоко оканчивать ее путь вот так.       С ним.