Часть 3
7 июня 2019 г., 17:59
Четыре месяца назад
Холод. Джейсон медленно поднимает веки, упирается взглядом в прорезь раскуроченного окна и с трудом моргает, пытаясь избавить взор от застилающей его пелены. Он приходит в себя не потому, что солнце мягко прикасается к коже золотистым теплом, не от звонкого щебета птиц и не от мягкого дуновения ветерка. Его кости будто пронзает сотней пик, мышцы оказываются зажаты в тиски, и все это — лишь ощущения, которых не должно быть. Ведь он не умеет чувствовать. Руки с трудом сгибаются в суставах, находя опору в полусгнивших досках пола. Из груди вырывается болезненный стон, и Джейсон с удивлением вслушивается в отголоски странного звука, не веря, что его мог издать он сам. Что-то не так — будто тела стало слишком много, и нечто непривычное зудит и мешается в каждом его отдаленном уголке. Он судорожно хватается за край кривого изголовья, с каким-то удивлением понимая, что у него есть руки. Длинные, грубые, жилистые — они были и раньше, но Джейсон просто не воспринимал их так, как сейчас. Прикосновение прошивает от кончиков ногтей до затылка, будоражит, заставляя восприятие обостриться в десятки раз. Он отшатывается, запинается и падает, ломая собой остатки небольшого комода, и куски дерева беспощадно впиваются в кожу, принося с собой тупую боль. Все это слишком похоже на детство — когда он был жив, ужасно неуклюж, и разносил многие вещи по случайности, не сумев управиться с телом. Когда он ещё мог чувствовать. Подняться на ноги выходит далеко не сразу — лишь с третьей или четвертой попытки. Затылок прошивает давящей болью, и кажется, что там завязан тугой узел — достать бы, вырвать голыми руками, но Джейсон не знает, как можно сделать нечто подобное. Навязчивая пульсация мешает ориентации равно как и клубящийся вокруг туман, но последний теперь оказывается на уровне ботинок — точнее одного, потому что на левой ступне ничего нет. Какое-то время он разглядывает свои ноги, словно видит их впервые в жизни, а затем делает шаг вперёд, непривычно маленький и осторожный. Все тот же холод оплетает стопу, колючками продирается выше, и на миг Джейсон думает, что эти иглы могут впиться в самое его сердце. Грудь неприятно сжимает, а в голове проскальзывает странная мысль о теплой одежде и сухой обуви — точнее о том, как это было бы хорошо. Джейсон в растерянности прислушивается к самому себе, не понимая природы этих желаний — для него они абсолютно бессмысленны, абстрактны и недоступны. Быть может, даже излишни. Прилив неожиданной злобы вспыхивает внутри ярким угольком и моментально разгорается до пожара — почему он вдруг задумывается о подобных мелочах?! Рывок — и второй ботинок глухо ударяется о стену, падает куда-то за кровать возле узенького окошка. За ним отправляется куртка, потрёпанная кофта с дырой у сердца и брюки — весь нехитрый гардероб Джейсона летит на пол, обращаясь в бесполезные тряпки. Он сжимает кулаки, в ярости оглядываясь по сторонам — ему не нужны чёртовы вещи, не нужно вообще ничего! Да, он носил обувь — ради удобства перемещений по лесу, а не из-за того, что это хорошо или как-то иначе. Подобное не значило ничего, потому что ему было все равно, и только это может считаться нормальным для такого, как он. Только это. Он выбивает остатки некогда целой двери, вываливается из домика и слепо озирается вокруг. Солнечные лучи, ещё мягкие, но уже набравшие силу, ударяют в глаза, на краткий миг лишая его зрения. Джейсон скалится, ярясь даже от секундной беспомощности — он как младенец, которому нужно, чтобы кто-то подсказал правильный путь. Он трясет головой, словно это поможет избавиться от временной слепоты, задыхаясь от злости на самого себя и на весь мир сразу. Нет привычного бесчувствия, всесильности и отстраненности — все вокруг вдруг стало ярким, впечатляющим, близким, и нет возможности сбежать от этого, снова остаться одному. Можно только пропустить через себя, но это больно, больно на физическом уровне, а Джейсон слишком отвык от подобного. Он ударяет — но кажется, будто бьют его самого, и на старом дереве остаются кроваво-красные брызги, так не сочетающиеся с темной корой. Руку жжёт, будто он поднес её к пламени, пропустил его сквозь себя, позволил опалить до самой груди, и это просто неправильно. Все это неправильно. Он разворачивается и бежит — неуклюже, как напуганный маленький ребенок, за которым гонятся жестокие преследователи. Джейсон ощущает себя именно так: ему снова шесть, и стайка мальчишек с улюлюканьем гонит его к озеру, бросая в спину и голову камни, стремясь обогнать и попасть по единственному видящему глазу. Он просто играл — один, потому что понимал, что никому не интересен, но детская жестокость не могла простить даже того, что он банально существует в этом мире. И тогда и сейчас его гонит вперёд одно и то же чувство — страх, едва ли поддающийся контролю, необъяснимый, удушающий, погибельный. Но теперь он бежит прочь от озера, прочь от своей могилы, туда, где жил почти тридцать лет, прячась от непрошенных гостей, и где судьба не подбрасывала неожиданных сюрпризов. Его подземелье, тихое, спокойное, привычное, в котором уклад жизни был расписан, как по часам. В котором все станет так, как было прежде.***
В её голове раздается тихий звон — далёкий, ясный, совсем как от колоколов в церкви неподалеку от их дома. Она знает — скоро мама придет к ней в комнату, разбудит коротким поцелуем, нежно поправит выбившиеся за ночь из косы пряди и позовет завтракать вместе с Клеем. Сегодня Уитни не нужно поднимать брата, потому что по воскресеньям он всегда просыпается сам лишь для того, чтобы успеть выгладить свою любимую светлую рубашку. Она всегда подтрунивает над ним, но Клей непреклонен — он хочет прийти в церковь нарядным, потому что считает это правильным. Уитни не знает, имеет ли для Бога значение, в какой одежде прихожане возносят ему свои молитвы, но раз за разом ласково улыбается брату, поддерживая его даже в такой мелочи. Если для Клея это так важно — пусть так, она непременно согласится с ним после короткого спора. Для нее нет ничего драгоценнее тех минут, когда мама обнимает их обоих, прекращая все разногласия, и по очереди целует в макушки, называя Уитни ласточкой, а Клея — медвежонком. Девушка не знает, почему она зовёт их именно так, но это не имеет никакого значения, потому что им просто хорошо в этот миг, и все остальное — лишь пустяки. На которые не стоит обращать внимания. Ко лбу прикасается что-то мягкое, и Уитни недовольно хмурится — ладонь матери кажется странно холодной и мокрой. Она жмурится, чувствуя капельку влаги, стекающую на закрытое веко — неужели что-то случилось, и мама плачет около её постели? Пальцы тянутся сами собой, пока глаза ещё закрыты, потому что Уитни не может сразу вырваться из опутавшего её сна. Рука матери ощущается непривычно большой, даже грубой, и она пытается позвать её по имени, не понимая, почему не получается очнуться. Она чувствует, почти видит, но дурнота, неожиданно захватившая сознание, мешает воспринимать то, что происходит с ней сейчас. Болезненное беспокойство маячит где-то на периферии, складываясь в очень знакомое воспоминание, и Уитни отчего-то одновременно хочет и не хочет, чтобы оно обрело четкие очертания. Эй, девочка. Твоя мама давно умерла. Это похоже на удар и падение — но не в пропасть, а из неё, обратно на свет, в реальность, о которой она предпочла бы забыть. Звон нарастает, и Уитни вздрагивает, наконец, просыпаясь — резко, быстро, совсем не так, как надеялась. Она вскакивает, но что-то удерживает её, какая-то неясная сила, и Уитни резко поднимает голову, всматриваясь в нависшую над собой тень расширившимися зрачками. Он? Воспоминания возвращаются пульсирующими толчками — похищение, побег, нелепое падение в объятия самой смерти. Руки, что крепко держали Уитни много раз, ловили, унося за собой во тьму, покоятся на её плечах, придавливая одним лишь своим весом. Маска, без конца снившаяся в кошмарах, находится в каких-то сантиметрах от её лица, и Уитни может различить каждое крохотное отверстие, что скрывает под собой обезображенную личину. Она смотрит прямо в глаза — яркие, невыносимо чистые, словно хрусталь, и задыхается от паники, судорожно сжимая тонкие пальцы на широких запястьях. От её движения что-то едва слышно скрипит, но Уитни не обращает внимания — нетрудно догадаться, что может производить такой знакомый звук. Снова цепи. Он разрывает тишину первым — отпускает её, скорее даже отталкивая, и Уитни готова поклясться, что на миг в темных зрачках вспыхивает нечто, отдаленно напоминающее страх. Ей стоит больших усилий не поддаться накатывающей истерике: горло сжимает в диком спазме, слезы увлажняют взор, и все, что она может — дышать, глубоко, рвано, тяжело. Словно детская считалочка: вдох-выдох, чтобы не сорваться и не закричать что есть мочи, изо всех сил, просто чтобы выпустить эмоции. Вопросы зудят под кожей, и Уитни разбирает нервный смех — бессмысленно и тщетно задавать их, потому что она вполне в состоянии сложить два и два. Она очутилась на Хрустальном озере. Опять. Её сгибает, выворачивая наизнанку — слюна течет по щекам и подбородку, пока она захлёбывается в слезах, уповая на то, что прямо сейчас умрет от остановки сердца. Это выше её сил, которых и так осталось немного — последние она оставила на узкой тропе, пытаясь сбежать от преследователя. Если на шею сейчас опустится мачете, Уитни воспримет это как благо — лучше так, чем снова проходить через то, что уже было. Джейсон ненавидит её, ведь она убила его, и кара за содеянное не заставит себя ждать. И как только он остался жив? Она откидывается назад, на неизвестно откуда взявшуюся за спиной подушку. Мужчина стоит напротив, застыв, будто истукан — Уитни поверила бы, что он не дышит, если бы не знала, что это не так. Он ждет — неизвестно чего, неизвестно зачем, и она молчит, продолжает рассматривать его, ни капли не скрываясь. Терять — нечего, бежать — некуда, потому что боль за грудиной едва даёт ей дышать, а озноб колотит мышцы, будто в припадке. Она не знает, о чем думает Джейсон — быть может о том, как лучше убить её: помучить или лишить жизни быстро, как он делает это обычно. Нет напряжения, нет надежды — лишь какая-то бесконечная усталость и горькая радость от того, что все это скоро закончится. Она не увидит Клея, не переедет за город, не встретит свою любовь — пусть так, значит, этому просто не суждено сбыться. Подобный поворот судьбы не может быть совпадением, не может быть шуткой — очевидно, так нужно, и так будет лучше в общей картине мира. Уитни понятия не имеет, как это поможет Вселенной, и это больше её не волнует — даже смерть, которой она столь боялась когда-то. Сейчас она просто хочет покоя. Джейсон медленно поднимает руку, и Уитни понимающе усмехается — что ж, быть задушенной ещё не самый плохой вариант. Она следит за его движениями, с удивлением замечая, что маньяк не делает попытки приблизиться, и даже больше — тычет пальцем куда-то справа от неё. Уитни оборачивается и замечает рядом тумбу со стаканом, полным прозрачной воды. Она неуверенно смотрит на мужчину, выгибая бровь — что он хочет от неё теперь? Вряд ли там яд, от которого она тихо уснет — Джейсон бы не додумался до такого, да и незачем, с его методами убийства. Он тяжело вздыхает в ответ и тянется куда-то за спину, странно выгибая руку в суставе. Наверняка ищет мачете, и Уитни смиренно опускает веки, не желая видеть того, как собственная смерть вот-вот настигнет её. Хватит, насмотрелась, готовясь умирать не раз и не два — этого наверняка достаточно, чтобы простить ей подобную слабость. Она молчит, ожидая удара, но вместо холодной стали на плечо опускается горячая ладонь и слабо трясет его, заставляя Уитни распахнуть глаза. Перед её лицом — пожелтевшая страница с кривыми каракулями, на которой с трудом можно различить старательно выведенное «Пить». Уитни глупо смотрит на надпись, не понимая, чего от неё хотят. К чему все это, когда между ними все может быть кончено одним взмахом? Блокнот исчезает, и Джейсон снова указывает в сторону тумбочки, склоняя голову к левому плечу. Уитни помнит это движение — так он спрашивал её о чем-либо; и неловко кивает в ответ, чувствуя себя крайне растерянной. Он на самом деле хочет, чтобы она просто попила? Уитни настороженно тянется к стакану и залпом делает глоток — будь что будет, даже если там окажутся воды самого Стикса. Воспалённое горло обжигает прохладой, и ощущение почти приятное — мерзкое свербение на миг исчезает, позволяя ей нормально сглотнуть. Джейсон наблюдает за тем, как она пьёт, и Уитни не нравится то, как пристально он следит за ней. Она возвращает пустой стакан на место и с вызовом смотрит на маньяка — глупо надеяться на объяснения, но Уитни просто не знает, чего ждать, и это порождает слабое беспокойство. Он отворачивается, как только стекло едва слышно ударяется о край косой тумбы, и Уитни наконец видит его мачете — Джейсон забирает его со стола, стоящего чуть в отдалении. Это напрягает — никакой мебели в логове Вурхиза не было, и значит сейчас они находятся неизвестно где. Чуть дальше, сквозь наполовину зашторенное окно пробивается слабый свет, и Уитни запоздало понимает — они вовсе не под землёй. Они на поверхности. Она замечает короткое движение краем глаза и успевает лишь дернуться — там, где стоял Вурхиз, с глухим стуком оказывается дверь, отрезая её от похитителя. Уитни моргает, не веря, что осталась в одиночестве — и это все, что он хотел сделать с ней после случившегося? Она напряжённо вслушивается в тишину, но нигде не раздается ни звука — лишь птичьи трели из окна, так напомнившие ей звон колоколов. Несколько секунд Уитни просто сидит, не понимая, а потом резко вскакивает и бросается к запыленному стеклу. Среди деревьев внизу мелькает темная фигура и быстро исчезает между широкими кронами, шелестящими под мягкими порывами ветра. Джейсон уходит, и Уитни тут же кидается к двери, с силой наваливается на светлую поверхность — заперто, чего и стоило ожидать. От удара в голову отдает стреляющей болью, и на миг она почти теряет сознание, проваливаясь в непроглядную темноту. Чернь перед глазами рассеивается не сразу, Уитни наощупь идёт до постели и тяжело опускается на продавленный матрац. Под веками пляшут блики, к горлу подкатывает тошнота, и ей не удается удержать себя от кашля — настолько сильного, что кажется, будто она вот-вот выплюнет лёгкие по кусочкам. Уитни обнимает себя руками, нервно раскачиваясь взад-вперед — ум не желает принимать того, что случилось, отрицая нелогичную действительность. Почему он не убил её? Почему заставил пить, хотя она вовсе об этом не просила? Почему принес сюда и ушел, оставив одни лишь вопросы, на которые она не знает ответа? Уитни беспомощно кривится от творящегося в мозгах сумбура, обессиленно падает обратно на постель и подносит к лицу исхудавшие запястья. Ха. Он даже не стал приковывать её. Истерика все-таки находит выход, и она плачет снова, кричит сорванным голосом, сжимая в пальцах спутанные пряди волос. Чистейшей воды безумие, но ей не остаётся ничего другого, потому что сил ни на что и нет — будто её тело и душу пропустили через мясорубку, кое-как придав остаткам подобие человека. Голову снова стискивает тугим обручем, который спазмирует мышцы и сосуды, заставляя её корчиться от невыносимого давления. Сознание волнами захлёстывает уже знакомая тьма, и Уитни с безразличием думает о том, что сейчас отключится, толком даже не попробовав сбежать. Возможно, Джейсон вернётся и милосердно убьёт её во сне — это даже хорошо, потому что не придется мучиться, как другим. Она покорно опускает веки, перешагивая через край пропасти, и падает, засыпая с одним лишь вопросом, так и оставшимся без ответа ещё с самой первой их встречи. Есть ли у Джейсона сердце?
