Пепел сгоревших роз

Четыре месяца назад

      Сжечь.       Переломать руки и ноги.       Разрубить на куски.       Утопить.       Из-под лезвия вылетают искры, рассекая тьму жёлто-оранжевыми огоньками, похожими на маленькие капли расплавленного янтаря. Джейсон останавливает колесо, склоняется ближе, проверяя остроту большим пальцем, и удовлетворённо кивает себе, любовно оглаживая мачете.       Задушить.       Сломать позвоночник.       Отрезать язык.       Заставить страдать так же сильно, как она заставила его.       Он поднимается на ноги, устраивая оружие рядом с десятками других ножей и топоров, собранных в ужасающую коллекцию. Способов — сотни, но ни один не устраивает его в полной мере, не отражает всей глубины боли, которую должна испытать Уитни. Он хочет разорвать её голыми руками, разбить на мелкие осколки, растоптать, чтобы она поняла — каково это.       Когда боль убивает тебя изнутри.       Он не удивляется этому желанию — оно появилось, стоило начать думать об Уитни, о том, как он вернёт её сюда. Каждый его мускул горит воспоминаниями о ней, о её поступке — нелепая привязанность и нож в сердце, несмотря на то, что Уитни была единственной, кому Джейсон решил сохранить жизнь вопреки увещеваниям матери. Она походила на Памелу, но не была ею, и он видел это яснее любого зрячего на оба глаза человека. Нечто внутри дрогнуло в тот момент, когда их глаза встретились — что-то перевернулось, взорвалось, возродилось, и вдруг стало важным, чтобы Уитни осталась жива. Осталась рядом с ним.       Вместе.       Кусок дерева крошится под пальцами, но Джейсон не замечает этого — боль затмевает всё прочее, сковывая в груди место, в котором когда-то зародилось тепло. Она предала его, опутала цепь вокруг шеи, позволила столкнуть в озеро, несмотря на то, что он был с ней…       Каким?       От неожиданной вспышки он будто слепнет, на короткий миг теряя равновесие. Лицо Уитни встаёт перед внутренним взором в новом свете — истощённое, уставшее, её взгляд — полный страха, отчаянной решимости и чего-то такого, чему Джейсон не может подобрать определения. Он не помнит, как она выглядела в подземелье, как смотрела на него, потому что ему было всё равно, но тот миг, в чёртовом старом сарае, когда им помешал надоедливый юнец, клеймом отпечатался в мозгу. Злость вспыхивает в нём с новой силой — Джейсон бы размозжил голову того мальчишки, как орех, если бы Уитни не отвлекла его, если бы она не закричала так надрывно, если бы…       Клей!       Брат!       … Брат?       Тишина взрывается надсадным криком испуганной птицы — отчаянным, режущим душу, так похожим на человеческий. Голос Уитни тонет в этом вопле и вдруг начинает звучать глубже, будто изнутри, мерным гулом заполняя сосуды, проникает в голову, заставляя его видеть происходящее со стороны. Если Уитни называла того мальчишку братом, то значит они были… семьей? Такой же, как была для него мама? Той, в которой любят и заботятся?       Где каждый кому-то дорог?       Острая боль в ладони заставляет его опустить взгляд — кожа, из которой веером торчат занозы от поломанного края стола, кровоточит, окрашивая древесину неровными бурыми пятнами, перекрывающими разводы давно облупившейся краски. Спокойствие длиной в несколько часов отступает, сгорает в странном огне, который давит на грудь, грызет рёбра, заставляя Джейсона хватать ртом воздух. Он помнит это чувство — более сильное, чем гнев, ярость, оно заставляет снова и снова падать в чёрную дыру, что разверзается в груди с каждой новой мыслью. Так было после того, как он порвал своего игрушечного медвежонка в порыве злости и после первого убийства — в волосах той девушки запуталось само солнце, и это едва не остановило его. Но ведь он не сделал ничего плохого: Памела сама говорила убить этих людей, а они мешали, правда мешали, и Джейсон поступал так десятки, сотни раз. Он никогда не задумывался, правильно это или нет, так почему сейчас мечется, как раненый зверь, а сердце рвётся в клочья, словно он…       Не уверен?       Он с грохотом оседает на пол, снова и снова пытаясь осознать это чувство — противное, неудобное, оседающее горечью на языке. Оно саднит, прогрызает дорогу и вдруг врывается в сознание, заставляя его схватиться за голову руками, и кричать — долго, надорванно, пока не остаётся один лишь хрип.       Голоса матери больше нет.       А он не уверен, что убивать — правильно.

***

      Её сон длится урывками и приносит слабое облегчение — Уитни снится маленький мальчик, одиноко играющий на берегу кристально чистого озера. Она не видела его раньше, но что-то в нём кажется ей отдаленно знакомым: светлые волосы, прозрачные, будто вода, глаза напоминают о ком-то далёком, оставшемся в реальной жизни. Уитни тихо ступает по траве, мягким покровом устилающей высокий берег, но ребёнок не замечает её — пушистый медвежонок с зашитым ухом занимает все его мысли. Уитни хочет подойти ближе, но гладь сна вдруг обрывается: она оказывается в озере и тонет, мучительно медленно захлебываясь ледяной водой. С берега на неё смотрят две молодые девушки — едва ли старше самой Уитни — просто наблюдают за её смертью, будто не слыша отчаянных криков. Силе, тянущей ко дну, невозможно сопротивляться, но стоит закрыть глаза, как картинка меняется, возвращая её обратно на берег. Уитни будто не в своей тарелке — она слишком маленького роста и правый глаз видит странно плохо, но это не мешает ей рассмотреть двух женщин среди спутанных ветвей деревьев. Миг — и острое мачете сверкает, принося с собой острую боль, от которой становится тяжело дышать. Она судорожно пытается вдохнуть и просыпается, содрогаясь от долгого кашля, впервые приносящего облегчение.       Её тело выздоравливает.       Разум — нет.       Руки слегка дрожат, когда она цепляется за тумбочку, поднимаясь с постели. За окном брезжит рассвет — чистый, нежный, подёрнутый сиреневым туманом, мягко укрывающим золотистые лучи. Через разбитое стекло тянет прохладой осеннего утра, свежим ветром, в чей ласковый шёпот вдруг врываются нестройные голоса. Уитни напряжённо прислушивается к ним и холодеет, понимая, что именно доносит до неё напоённый лесной влагой воздух.       Крики.       Её порыв бессмысленен — и хотя дверь оказывается открыта, Уитни не верит, что может хоть как-то помочь людям, попавшим в логово Джейсона. Она выбегает на улицу, раздумывая долгий миг: шанс убежать оказывается сумасшедше близким и её сердце заполошно колотится, предчувствуя реальность свободы. Уитни почти делает шаг в другую сторону, прочь от леса, от озера, но короткий вскрик заставляет её повернуть назад. Она или не успеет или не сумеет остановить Джейсона: среди крон мелькают силуэты и Уитни уже знает, что увидит через несколько секунд, но всё равно направляется туда. Ей остаётся всего пара-тройка метров, когда она вдруг замирает, застывая на последнем рывке.       Она узнает голос.       Непоправимое происходит совсем рядом — Уитни смотрит на мелькающие среди ветвей фигуры и не может заставить себя сделать хотя бы шаг. Джейсон, которого она узнает сразу, странно неловко орудует мачете, но внимание Уитни приковано не к нему: она наблюдает за человеком, отчаянно сражающимся за свою жизнь.       И Уитни желает ему смерти.       Тот, кто называл её «протухшим мясом» скоро сам станет им — будто в замедленной съёмке наточенное лезвие опускается на жилистую шею, перерубая грудину напополам. Уитни не жаль его и сочувствия к страшной смерти нет — она не двигается и не отводит взгляд, когда Джейсон оборачивается назад и смотрит прямо в её глаза. Его фигура странно перекошена, словно ему тяжело стоять прямо и, кажется, будто тому, кто не чувствует ничего, сейчас очень больно. Уитни молчит, пребывая в странном оцепенении, и нервно вздрагивает, когда Джейсон делает шаг к ней, падая навзничь.