LI(f)E

И крики, и страхи, и стоны, и это безжалостное утро, отраженное в теплых глазах мастера. Чонгук сидел смирно, лишь смотрел на чужую работу без малейшего желания начать делать хоть что-то подобное, смотрел без рвения и страсти, словно в нем застыла смола и на глазах налипла, превращаясь в уродливую гнойную массу. Юноша еле-еле сдерживал свой спрятанный отцовский кинжал, чтобы не дай небеса рука не дернулась, не дрогнула — он должен был быть идеальным созвездием, сплетением самых ярких красок. Поэтому стоило только мастеру бросить на него свой добрый взгляд, как резко руки его подмастерья разжались, превратились в волны океанические — и разбилась о камни ненависть. Сколько он уже здесь? Сколько он уже смотрит на это глупое никчемное занятие? Его мастер не исправлял оружие, не терпел его в своем доме и готов был уничтожить при одном только виде сие предмета в доме — настолько в человеке этом взросла нелюбовь к тому, что могло ранить. Кузнец — его бывшее имя, сейчас это «совесть». Чонгук этого человека насквозь видел, а ярче всего выдавали прошлое мастера его татуировки во всю ширину спины, во всю долготу плеч. Где-то на коже дракон, где-то — морские волны, на руках шрамы, бельмо в глазу. Ну и как же здесь не увидеть этот солдатский оскал? Как не распознать такое рвение к чистому небу? Юноша сидел смирно, но внутри него бурлил вулкан, диким зверем завывала вьюга: его мастер из лука и стрелы превратился в такое ничтожество глупое, что и смотреть на него оставалось разве что с жалостью. И Чонгук смотрел, а глаза его отливались волчьей ягодой. А мужчина напротив ни сном, ни духом. Мужчина напротив возомнил себя спасителем, вот и терпит все эти крики. К ним сегодня пришли двое: красивая женщина в кровавом облачении и сын ее с отрубленной рукой. И мальчик держался за свой обрубок тела и плакал, а слезы его прожигали землю и превращали камни в лаву. Детские слезы всегда самые горькие, и ежели они не сломали чужое сердце, то навзничь опрокинули рассудок своего хозяина. И Чонгук прекрасно знал: нельзя верить никому, кто в детстве своем плакал так, как этот ребенок, поэтому смотрел с львиной опаской и с холодным отчаянием поражал чужие глаза. Ну, а мастер, убивший на войне сотню таких вот детей, неожиданно небеса поцеловал и начал лечить чужие раны, возомнив себя божеством. Из дерева мужчина делал протезы и учил ими пользоваться, а сердце свое он превращал в королевское ложе, чтобы каждый туда мечтал попасть, чтобы каждый там смог отдохнуть, но не каждый дотянется, калеки не смогут дойти. Юноша считал, что весьма лицемерно давать таким вот людям, лишившимся какой-то части своего тела, дарить надежду на дальнейшую счастливую жизнь. Шел пятнадцатый век, а это уже темнота, это — падаль. Никто не сможет выжить в раздробленных, политически нестабильных землях. Мама мальчика покорно сидела в уголке, где и привыкли сидеть женщины — в самом темном месте, чтобы не мешать и не пачкать своим присутствием чужие фантазии. Чонгук поднялся и вышел на улицу, чтобы не слышать истошные вопли ребенка и не смотреть на эту добрую улыбку мастера. Отойдя дальше к лесу, подмастерье присел на изумрудную россыпь и посмотрел на волнующийся город по ту сторону, на бегающих вокруг солдат, похожих на снующих всюду мух — забить бы тут каждого плеткой из телячьей кожи. Да только за это арест и тюрьма, возможно, даже публичное наказание или казнь — кто знал, что может сотворить новый король, сын настоящего тирана и завоевателя. Невольно Чонгук вспомнил и своего дорогого отца, вспомнил — и косой золотой по сердцу пришлось, а удары этой косы оказались настолько сильными, что прорубили и кожу тонкую, и сильное тело. Тяжело вздохнув и оторвав стебель клевера, юноша скучающе начал наматывать зеленое тельце на безымянный палец, но тонкая ниточка вскоре порвалась, падая на холодную землю. Начиналась гроза, но подмастерье и не собирался уходить — слишком уж тошно было слушать потом от своего мастера все эти слова о страшных временах, о чертовых землях Чон — обо всем, что сам Чонгук ненавидел. Поэтому пусть уж лучше на него упадут облака, чем еще хоть одно слово этого человека ляжет на его плечи и начнет раздирать его изнутри. Кинжал был уже давно готов, оставалось только привести его в действие, ведь оружие — ничто. Главное оружие — человек. Самое страшное — идея. Вскоре женщина, наконец, решила покинуть дом кузнеца со своим ребенком, продолжающим горько плакать и держаться за деревянный протез, не понимая, как его использовать. Мать мальчика тянула его за здоровую руку и прятала лицо в длинных рукавах, чтобы не показать свои кипяченные жгучие слезы ни этим деревьям безразличным, ни этому глупому порождению ее собственной слабости. Увидев их отчаянный уход, юноша поднялся с земли и, ловким движением забирая белье с улицы, снова вошел в бывшую кузницу и захлопнул за собой дверь. Резко стемнело, капли дождя начали безжалостно стучаться к ним в гости, разбивая свои тонкие руки и свои хрупкие головы об людское безразличие. — Нет у людей дома, — печально произнес мужчина, откладывая инструменты в сторону, — мы сами себе враги. — Люди вольны сами творить, мастер, — учтиво ответил Чонгук и присел напротив, склоняя голову, — разве есть дом у дождя? Разве есть он у огня? Они существуют там, где вольны это делать, так что, может быть, наш дом — мы сами, наше тело. — Одним телом сыт не будешь. Нужно что-то большее. — Возможно, вы просто романтик, поэтому и тянетесь к чему-то большему. Мастер улыбнулся и разжег огонь, позволяя дому озариться, а тьме исчезнуть. Поставив котел чугунный на стойку и наливая туда воды с рисом, мужчина все думал о том, как впервые увидел этого юношу, всего ободранного, лежащего вдали от этих земель в странной теплой одежде. И все никак этот ребенок не мог согреться, словно сердце его из вечности кто-то вылепил и опустил на самое дно океана, чтобы под давлением вытекли эти странные, черные глазки — точно волчьи ягоды или послевоенная сажа. — Чонгук, как скоро ты собираешься сам стать мастером? — вдруг спросил бывший кузнец, не глядя на своего ученика. — А почему вы спрашиваете? — Ты уже возмужал, руки больше моих стали, пора бы тебе и своим делом заняться. — Вы так считаете, мастер? — Разве же я тебе мастер? Я твой отец. Юноша лукаво улыбнулся и незаметно усмехнулся, оглядывая ядовитыми глазками этого человека, жалкого, старого, на чьих руках не одно тело задрожало в паническом приступе страха. Посмотрел на это ничтожество, скованное из гнили и желания выстрадать свое прощение, а в глазах — ничего, в глазах — пустота, одна только нелюдимая истина, похороненная где-то на глубине падения всякого предателя и детоубийцы. О, эти слова даже не оскорбили гнилое сердце, не пронзили его иглами, потому что этот мужчина еще ничего не знал об угрозе, нависшей над ним и его домом, закрытым ото всех, но открытым для каждого. — Отец? — улыбаясь еще сильнее, спросил подмастерье. — Конечно, а кто тебя вырастил? Сразу же после войны пять лет назад, я помню этот день, словно он был вчера. — И вы считаете меня сыном, мастер? — Безусловно, мой мальчик, оттого и беспокоюсь я за будущее твое. Пора тебе и свое дело начать. Ты уже знаешь, чем хочешь заниматься? Улыбка его не знала границ, сползала с лица и слизнями ускользала в объятия одиноких полей, в проруби и ручьи, в сады дикие и в чужие глазки. Мужчина с бельмом за левыми веждами не смотрел на своего дорогого ученика, лишь ширился от звуков грозы и покорно ожидал, когда же рис сварится. Ветряные колокольчики зазвенели — улица озарилось кроваво-алым, а после — грома раскат и раскат рассудка по стенке разума. Чонгук продолжал улыбаться, сжимая в своей руке отцовский кинжал. — Не хотел бы я считать отцом бывшего солдата, предавшего своего короля, но вы говорите верно, мастер, пора бы мне уже взяться за ум и начать действовать, я уже достаточно сильный. Наконец мастер поднял глаза и увидел этот полумесяц из тонких губ. Полумесяц в белую ночь, обрамленную смольными тучами сверху. Юноша достал свой кинжал и ядовито посмотрел на названого отца, поднимая одну бровь и замечая, как лицо мужчины лишь очарованно смотрит на эти крепкие руки, спрятанные под тканью, на это красивое тело и на эти мускулы. Он знал, что когда-нибудь наступит этот момент: два явных беженца не могли долго сосуществовать, паразитируя на больной памяти друг друга. — Откуда ты узнал, глупый мальчик? — лишь спросил он. — Сложно не узнать вас, полководец Ли, слишком сложно: больно нос у вас большой, как бы смешно это ни звучало. — И ты дарил все это время улыбки мне? Тому, кого считаешь предателем? — Вы же охотились много раз, знаете ведь, что для приманки зверя лучше всего сначала его накормить. Разве вы не помните моего лица? — Нет, я не помню. Но я тебя вырастил, я дал тебе хлеб. Я все равно буду считать тебя своим сыном, мой маленький глупый ребенок. Слушать такое больше не было сил — уши лопнули. Новый раскат молнии вновь озарил комнату. В этот момент они оба посмотрели друг другу в глаза, находя в чужих зрачках отражение себя же. Волчьи ягодки не роняли себя и не падали, остро глядя в черную кромку чужой загноившейся раны. Мужчина продолжал смирно сидеть, но с раскатом грома Чонгук резко опрокинул чан с водой и рисом на пламенного спящего зверя — темнота заполнила каждый уголок существа. И только оставались видны эти холодные ягодные глазки в глубине лунной стихии. Мастер оказался запертой в клетке канарейкой, расправить крылья которой не под силу ни одному поэту. Чонгук крепко сжал кинжал своего отца и замахнулся им, пытаясь ударить мастера прямо в сердце, но тот уклонился, попытался взяться за чужие руки и повалить своего названого сына на землю. Однако стоило мужчине лишь коснуться чужой кожи, как новая молния с диким криком ударила дерево рядом, озаряя комнату цветом вишневых фонтанов порезанных вен. Юноша тут же улыбнулся и, схватив чужую руку, повалил ее хозяина, становясь на грудную клетку и точным ударом пробивая ее, ломая ребра и заставляя того, кто посмел назваться его отцом, начать захлебываться кровью. Подмастерье присел рядом и погладил мастера по засаленным волосам, по челу, смахивая холодный пот. — Предателей земель Чон я накажу лично, когда стану настоящим королем этих земель. — Не нужно, — мужчина дрожащими руками схватил его за руки, — не п-пытайся прыгнуть в-выше головы… — Если у меня есть крылья, я могу не бояться высоты. Резко сжав руку на рукояти, Чонгук все же помедлил, не решаясь нанести последний удар. Сначала юноша закрыл чужие глаза, накрыв их своей рукой, а только после трусливо порезал чужое горло, спрятал кинжал и нацепил свою лукавую улыбку. Забрав из этого дома все необходимое, юный защитник своей родины вышел из дома и подбежал к бочке, где его названый отец хранил масло, подошел и поднял над собой, позволяя жидкости уродливыми слизнями расползтись по деревянным дощечкам. Дождь все еще шел, но Чонгука это мало волновало: он позволил маслу растечься до самих горящих после удара молнии деревьев. Пламя быстро подхватило инициативу, проходясь по своей красной дорожке прямо к дворцу бесчестья. — Прощайте. Ничего больше в своих сотканных из облаков легких он не нашел, поэтому натянул капюшон посильнее, закрыл лицо и лунно улыбнулся, убегая подальше от этого места и закрываясь в своей ракушке, словно моллюск. И не было хорошо, не было сказочно. Было стыдно, словно это море увидело его падение, словно его собственный отец уронил корону и пал перед королем земель Ким снова. Но юноша знал: это просто его глупое бесполезное сердце еще не научилось убивать без жалости и без крика, поэтому и сейчас оно повисло в небесной петле. Но Чонгук учился у мира, как заставлять свои чувства отцветать с полей разума раньше осени.

***

— И что же мне еще сказать тебе, мой ангел? — спросил сориккун, глядя плачущими глазами на призрака. И люди замерли, отражаясь друг от друга и создавая слепую картинку внутри собственного существа, показывая свою чуждую сторону. Все они — маленькие звери в огромном жестоком мире, где они больше не хозяева, где ничто — абсолют реальности. И если в какой-то далекой Европе свой мир создал какой-то там Бог, если в этой Европе был культ личности длиною в столько лет, то сейчас каждый присутствующих мещанин неожиданно возвел вокруг себя огромное каменное «Ким» и чуть меньшее «Тэхен», потому что смотреть на этого сориккуна без слез было нельзя. И все плакали и восхищались, а косу осторожно бил пальцами, задавая ритм повествования. И юноша — самый известный актер этих земель, столичный жаворонок, иногда выходящий на эти гнилые грязные улицы. И даже эти улицы казались какими-то стоками, прогнившей насквозь канализацией забытой песочной нации. Барабанщик безжалостно бил пальцами левой руки по инструменту, позволяя цветам погибнуть под его прикосновениями. Люди замерли в ожидании чуда. И Тэхен не мог не устроить его, не мог не подарить очередное небо тем, кто забудет об этом в суетности крестьянских дней. Но как бы суетно все ни было, как бы страшно не гремело небо, над этим человеком расступились облака, а сама буря обернулась журавлиным криком и присела покорной птицей на ветку рядом стоящего клена. Палящее солнце озарило это прекрасное тело: тонкими стеблями растянулись руки, тело — нежно взбитые яйца да свекольный сахар, корнями самого изящного бамбука тянулись ножки, а лицо словно цветок гибискуса с двумя огромными каплями дождя на мягких лепестках. И в этих каплях — две реальности. Одна — лишайник людской толпы, вторая — история любви к слепому цветку. И вдруг косу забил сильнее, создавая тревожную мелодию — да такую, что и небо от страха замерло, птицы замолкли, а вся площадь торга вдруг оцепенела: и дети не плакали, и не плакали женщины, мужчины не кривили усы и не оглядывались по сторонам, потирая уставшие после работы руки. Тэхен осторожно склонился над землей и поцеловал призрачный цветок, припадая губами к его холодному отчаянию, словно отправляя его в последний путь. — Пусть бы солнце хоть раз осветило тебя, хоть оно дарило тебе столько же любви, моя любовь, ведь в мире не так много любви, но так много печали. Пусть бы хоть цветы ее не знали. Сориккун поднялся, сжимая в руках единственный подарок своего возлюбленного — нежный лепесток, такой хрупкий на ветру и такой стойкий, когда его хозяин в полном расцвете сил, когда он способен сдержать эту ношу в себе. Тэхен осторожно прижал к себе призрачное чудо и начал свой одинокий танец, а вокруг него — волны, вокруг — безжалостное раздолье августовских вод. И так он стоял в полном одиночестве на людной улице и пел свою печальную песню: — Прошу, небо, только не плачь, только не убегай от нас, ведь голыми и замерзшими мы оба не сможем любить, мы превратимся в злейших врагов. И что мне нужно будет боле? Лишь эта возможность созидать, мое солнце, позволь мне любить без нарциссов, позволь быть настоящим порождением природы. Ведь нет ничего страшнее природы. И все видели: так и есть. Так и есть и не было никого красивее этого человека, не было никого изящнее. И не было ничего более горького, чем эти горячие слезы на бледных щеках. И весь мир заворачивался в одну маленькую спираль на ракушке моллюска: сориккун был обязан умереть вместе со своей любовью, потому что эта история была именно об этом, потому что все эти истории печальнее одна другой, но неожиданно из толпа выскочил другой танцор, изящно взявший плачущее тело Тэхена в свои руки и запев высоким пронзительным голосом: — Нет ничего страшнее человека. Косу не сразу же понял, что происходит, потому что по сей день и до конца их жизни эту историю они играли только вдвоем, а главный герой умирал раз за разом, но, увидев алые глазки, ясно смотрящие на него, барабанщик радостно заиграл, словно одаривая народ настоящей надеждой, ведь вот он, ведь вот оно чудо: сам цветок превратился в человека, обернулся настоящим созданием из плоти и крови. Тэхен лишь на секунду посмотрел на нежданного гостя в своем представлении и забылся, потерялся в этом человеке: пухлые сладкие губы, словно медом измазанные, мраморная кожа и волосы словно только-только снятые нити шелкопряда. Юноша изящно начал танец, хватаясь за чужие руки и нежно глядя на своего возлюбленного, а люди начали ликовать, кричать и хлопать: наконец-таки несчастные возлюбленные нашли свой покой. И под саваном этих аплодисментов алые глаза смотрелись кровавой раной в обличье белоснежного хлопка. Косу начал играть все сильнее, а неизвестный танцор закружил Тэхена в прекрасном лотосе, превращая их трагедию в настоящую сказку, писаную, казалось, для самых глупых принцев и принцесс, для тех, кому скоро умирать, потому что только для высшего класса и для умирающих можно так сладко лгать, вливая в уши самый настоящий свинец, покрытый карамельной корочкой. Незнакомец вновь начал свою песню, нежно прижимая к себе возлюбленного: — И нет ничего прекраснее этого неба, поэтому мы обязаны очутиться прямо там, за горизонтом, где никто уже не будет для нас преградой. И там не будет войн, а где войн нет, есть сила. И мы будем сильнее всех живущих. — И ежели тогда мы не будем монстрами? — неожиданно спросил Тэхен, останавливая танец и замирая в чужих объятиях. — Монстром нарекают за поступки, а не за силу. Чудовищем — за людские страдания. — Но разве можно быть сильным и не быть монстром, мой ангел? — Можно быть слабым и оказаться чудовищем. Незнакомец вновь закружил известного сориккуна в танце и вдруг остановился, словно замирая в воздухе. Рябиновыми глазками он смотрел на изящную шею своего возлюбленного, а после опустил его к самой земле, словно опавший цветок, опустил, предавая его любовь навсегда. — Никому нельзя верить, — прошептал он. Прошептал и наградил хрупкого юношу поцелуем своих медовых распухших губ, опуская его за тонкую талию на самую землю и скрываясь обратно в толпе под печальную музыку косу. Секунда — его уже нет. И внимание всего люда приковано к трагической смерти прекрасного юноши. Тэхен обязан был доиграть до конца, поэтому закрыл глаза и прижал к сердцу призрачный лепесток, позволяя августовским водам накрыть его одеялом и укутать его от холода этого безразличного мира, погружая его на дно вечного сна и заполняя его легкие тяжким грузом. Косу еще играл, поэтому юноша не мог подняться и открыть глаза, ему оставалось лишь терпеливо ждать, но стоило только мелодии наконец умереть в порывах ветра, а первым каплям дождя коснуться шелкового ханбока в одну тонкую рубаху, как Тэхен тут же поднялся и попытался отыскать эти алые рябиновые глаза в толпе, но ничего не было — одна только пустота. Люди черным пламенем разгорелись вокруг него, из-за из душных слов, чадом выливавшихся изо рта, площадь заполнилась полностью, позволяя неизвестному артисту убежать восвояси, раствориться в этой слепоте. Но никак не могли выйти эти алые глаза из головы актера, не могли и не выходили, засев там плотным хрящом и отравив, казалось, каждую клеточку его организма. Потому что невозможно забыть кровавые стеклышки и смоляные пятна в них, невозможно забыть этот змеиный разрез глаз и эти нечеловеческие эмоции в нем. И эти касания, слишком изящные, чтобы быть правдой, слишком холодные, чтобы быть настоящими. — Кто же ты?.. — прошептал сам себе актер, глядя в пустоту.

***

— Подонок, — выкрикнул один разбойник, спрыгивая со своего коня. Мужчина резко скинул пленного юношу на землю и приставил нож к его горлу, угрожая зарезать несчастного, если тот и дальше будет орать, как резанный. Словно он в мире реальном не жил, что орет так: привлечет зверей голодных — никто не сможет выжить. Разбойники устали, палящее солнце обжигало их выгоревшие спины, но они продолжали ехать к храму на самой границе. Дорога от столицы не была так уж и долгой, однако эти непрерывные стоны раздражали и выводили из себя. Но принц не мог не плакать и не кричать, ведь с ним никогда не обращались так жестоко. Пока его везли в этом неудобном положении, мальчик вспомнил все, что только могло прийти ему в голову, он перебирал свою память, словно стотысячную летопись, однако в его сердце не было ни одного жестоко момента, он даже не знал, что такое боль, потому что и не падал-то никогда. Его кожа была белесой, тонкой, хрупкой — не сыщешь подобного шелка даже у китайского императора. И это нельзя было вырвать у него просто так. Просто так сильными не становятся, поэтому слабый и маленький принц не мог взять себя в руки и найти в себе львиный голос и собачье сердце. Он ни разу не падал, потому что за ним хвостиком ходил Юнги не оставляя ни на секунду, не теряя из виду и даже ночью сидя в хоромах принцев, чтобы защитить их от всего. Этот мальчик отгонял даже мух и других насекомых. И Сокджин даже не представлял, что может существовать жизнь в других условиях. Конечно, это он сбежал, он не жалел об этом, но жалел, что по глупости своей пошел на костер к этим кровопийцам. Разбойники то и дело находили красивых девушек и насиловали их по дороге, забывая о своем пленнике и оставляя его в сладком соку прямо на растерзание насекомым. — Эй, малец, а ты зачем от Намджуна-то сбежал? Что, рисовать не умеешь, ха-ха? — Умею, — прошептал Сокджин, опуская глаза вниз, — все я умею, как вы смеете со мной так обращаться! — Заткнись, иначе я твое горло порежу до нашего приезда к этой морде сучьей. Принц задрожал от страха, поэтому все те слова, что должны были вылиться прямо из него, вдруг полезли обратно, стекли алкоголем по горлу и выжгли новое имя юноши — «страх». Разбойники придавили его лицом к отходам своих лошадей, снова поглумились над пленником и, продолжая грязно смеяться, усадили его обратно, но теперь в еще менее удобную позу, чтобы тому точно неповадно было вести себя настолько отвратительно и шумно. Ночь уже приближалось, в сумерках сложно было разглядеть хоть что-то, но огни храма спутать Сокджин не мог ни с чем, поэтому резко вздернул голову и открыл от удивления окровавленный грязный рот. Нефритовый храм в самом сердце горной цепи, окруженный зарослями бамбука. Разбойники остановили своих коней и стали стучаться в двери, постоянно злобно выкрикивая имя хозяина сие жилища. Казалось, тучи из столицы преследовали их: вскоре на плечи мужчин начали падать небесные слезы, словно пытаясь предупредить их о чем-то. Тяжелые расписные двери открылись — и лик главного монаха вскоре открылся всеобщему обозрению. Ким Намджун в сиянии изумрудных огней стоял и дивился своей элегантной власти: в глазах своих полуночных гостей он не увидел ничего, кроме какого-то глупого испуга и ожидания наживы. Черными бусинками сияли блудные тела, и их тупое оружие поблескивало уродливой дымкой, словно грязный послевоенный туман над разбитыми деревнями. Монах вздохнул и учтиво поклонился. — Плохо следишь за своими людьми, — начал один из разбойников, бросая связанного пленника под ноги Намджуну, — вот, сбежал твой ученик, а мы его нашли. Значит, нам нужна награда. У вас же так принято, верно? Мужчина не ответил, лишь осторожно присел и обхватил руками лицо принца, всматриваясь сначала в искусанные полные губы, двумя лепестками сложенные в маленькую лодочку, после — в огромные черные глаза, обрамленные хороводом длинных ресниц. Монаха мало интересовала красота этого человека, поэтому он строго посмотрел прямо в душу, прямо внутрь, проникая под кожу своим мудрым взглядом. Сокджин дрожал от страха, поэтому боялся и слово сказать, лишь прошептал одними губами: «Помогите» — прошептал и услышал тяжелый вздох мужчины. — Что ты на него выглядываешь, плати уже! — крикнули разбойники. Намджун поднялся и встал перед незнакомцем, доставая свой меч и наставляя его ровно на центр, тем самым позволяя начаться этому бою. Мужчина не мог не спасти ребенка с такими чистыми глазами, он словно посмотрел в омут с абсолютно прозрачной водой, увидев на глубине сотни жемчужин — таким ему показался этот незнакомый мальчишка. Разбойники, разгоряченные и довольные собой, тоже наставили оружие, наставили свои ржавые, отнятые у кого-то мечи и засмеялись. Принц невольно прижался к воротам, чувствуя себя снова самым беспомощным мальчиком на всем белом свете. Даже звезды не шептали ему колыбельные, а ведь в сказках все именно так. Но почему-то смотреть на этого человека, на самого Ким Намджуна, было тоже подобно настоящей сказке, ведь этот человек напоминал настоящего короля или какого-то чудесного призрачного рыцаря. Монах был элегантен и изящен в каждом своем движении. Сокджин был настолько очарован, что и вовсе позабыл, что победа не измеряется в изяществе. Победа есть победа, а имя ей — игра. Вот и все. Разбойники, уже наученные приемам этого человека, легко уклонялись от ударов, а лес все сгущался и сгущался, ночь падала с облаков и слизью ползла вниз по земле, заполняя собой все пространство. Намджун не справлялся, но принц не понимал этого, просто сидел там, глупый мальчик, улыбался и знал, что ему больше не будет больно, ведь в сказках всегда спасают именно так. Но неожиданно в одного из разбойников прилетела стрела, пронзая его голову насквозь. Монах сделал шаг назад, ставя меч в защиту и пытаясь выискать глазами место, откуда произошел выстрел. Но вскоре и другой разбойник закричал от страха и свалился навзничь, начиная истошно кричать от боли. В его животе торчала стрела, насквозь пробившая желудок. В других преступников тоже прилетели стрелы — точно в сердце. Все рухнули и без памяти задрожали, а под ними начали расползаться круги крови. Так и не сумев найти место, откуда стреляли, Намджун решил не рисковать, спрятал меч и, подхватив своего гостя на руки, закрыл за собой двери храма, прячась в главном здании. Сокджин был так окрылен, что и слова сказать не мог. Мужчина казался ему настоящим волшебником, поэтому мальчик и смотрел на него как на чудотворца, смотрел и таял в ночи самым сладким медом, цепляясь руками за своего спасителя и умирая в чайных глазах напротив. Монах же не был особо рад такой встрече, но, глядя на это воодушевленное личико, не смог сдержать улыбки, поэтому присел напротив, развязал пленника и обернулся еще раз, замечая в оконном проеме, как черная маленькая тень с луком убегает подальше от храма. Облегченно выдохнув, он снова посмотрел на юного гостя и рассмотрел его еще раз: длинные черные волосы и слишком чистая кожа. Этот ребенок явно из очень богатой семьи, одна его одежда стоила сотни таких вот храмов. — И с чего же ты решил, что ты мой ученик? Захотел привлечь сюда беду и кому-то отомстить? — резко спросил монах, видя, как его гость сжимается от страха и отрицательно мотает головой, скромно сжимая руки. — Нет? Тогда что? — Умоляю, возьмите меня в свои ученики… По дороге у меня отняли краски и кисти… Но… — Откуда ты пришел? Кто твои родители? — Я… Мой отец умер… Принц опустил голову вниз, его губы задрожали: в сказках не говорилось о таких допросах, ведь в сказках все легко. Но Намджун строго смотрел на него, поэтому все слова неожиданно завязались в комок, который уставший разум Сокджина не мог распутать. Все рушилось, а мальчик не знал, как все собрать, потому что за него все его шестнадцать лет это делал кто-то другой. Под этим тяжелым взглядом монаха принц вспомнил все обидные слова, которыми его награждал каждый раз его собственный брат, которыми тот его нарекал нынешний король Ким Хосок. Монах тяжело выдохнул и решил, что неправильно будет мучить этого глупого ребенка, поэтому лишь взял его за руку и отвел в одну из жилых комнат, укладывая на пол и накрывая его какими-то тряпками, лишь строго произнося: — Утром тебе придется уйти. Усталость фениксом ворвалась в безумное тело, он хотел что-то сказать, но снова лишь промолчал, срывая звезды. Ах, ну как же так можно потчевать? Принц не мог даже представить себе, что люди могут спать на холодных татами, укрываясь тряпками, поэтому страх и голод одолевали даже всю его истощенность, заставляли страдать и ворочаться. И лишь ночь окутывала его своими дикими криками, завязывая петлю на шее и вставляя в желудок меч. Сказки не было ни в этих звездах, ни в этом молчании. И Сокджин начал горько плакать, закрывая глаза и пытаясь убедить себя в том, что реальный мир не может быть к нему настолько беспощаден. Он ведь все же принц! Ему ведь само небо даровало сей титул, значит, никто не мог ослушаться его, верно?

Только вот слезы никто вытирать ему не собирался.