LI(f)E

Ах, найти бы слова, чтобы хоть как-то описать эту невыносимую легкость, чтобы взять и совладать с самим собой! Найти бы слова, чтобы описать, что это за прекрасное чувство сжимать в руках дитя шелкопряда и любоваться им без течения времени! И время это, словно брошенная всеми мать, все слонялось куда-то, плакало, изливалось чем-то негожим для взора людского, а после — тяжелый вздох, затем — одинокое молчание, шелестом пробирающееся сквозь осоку. Тэхен продолжал в руках сжимать сгусток солнца соленого с кровью, сжимать и не иметь никакой возможности освободиться от этого сладкого плена. Потому что этот незнакомец в его руках не позволял себе отпускать, то и дело напоминая об этом тихим, сладким шепотом, из-под длинных ресниц выглядывая и произнося все то же: — Прошу, не уходите. И как же здесь уйдешь? Юный актер не смел и движения сделать, порой даже и не дышал: боялся, что этот ангел от одного только касания распадется на прах и пепел. И сто лет ему после провести придется с одиночеством в одной маленькой клетке за свое безумное преступление. Самое страшное в этом мире — предательство, спрятанное за сладостью медовой улыбки. И поэтому Тэхен боялся предать эту красоту, боялся нарушить привычный ход вещей, ведь люди не указ природе, а этот человек — ее чудо. Поэтому юный актер сидел, держа чужую голову на своих коленях, сидел, поглаживая белоснежный шелк и продевая свои руки сквозь эти снежные пряди. А незнакомец выгибался от боли и от этой же боли слегка дрожал, не зная, как ему выйти из царства Морфея. — Я не могу отнести тебя к себе в дом… — виновато прошептал юноша. — Не будь ты крестьянином, я бы, конечно, тут же призрел твое холеное тело, но так… В ответ — пустота, вечность, сто раз раскаленная, миллионы раз опущенная в ледяные воды. Актер незаметно погладил несчастного по разбитым впалым щекам и тут же вновь собрался с мыслями, пытаясь придумать хоть что-то, чтобы спасти эту красоту, но ничего не получалось: он не мог быть гостем в знатном доме, а никаких целебных трав сам Тэхен и в помине не знал, посему все, что им двоим оставалось, — уповать на судьбу. Только вот сам актер прекрасно знал: она та еще змея. Потому что ничего никогда не бывает так, как ты хочешь. Зеркальце на речной глади начало резать юноше глаза, срывая тонкую кожицу и заполняя глазницы солеными горькими слезами. Тэхен почувствовал себя таким слабым и беззащитным, таким глупым и одиноким, потому что ничего не мог в действительности подарить людям. Как бы он ни старался, как бы ни мечтал засиять ярко-ярко, даже сейчас он мог лишь беззвучно плакать, глядя, как увядают цветы. Вкусив сполна одиночества и отчаяния, юный господин начал свою печальную мелодию, продолжая эту безжалостную игру с самим собой. Из его уст разливалась колыбельная, из его глаз вылетали жаворонки. Сориккун пел от чистого сердца, ведь единая его скверна — нелюбовь к своей семье, а все остальное напоминало хрупкую рисовую бумагу с самым прекрасным пейзажем. Но ничего не вечно. Песням тоже когда-нибудь настанет конец. Разум незнакомца был окутан кошмаром, а посему и руки, и ноги, и ресницы его то и дело содрогались, словно еще мгновение — и они превратятся в мотыльков. И только сладкие слова продолжали свой бесконечный путь, рассыпаясь на ветру низким нотами. Неожиданно чужие руки вздрогнули чуть сильнее обычного и потянулись к лицу юноши, касаясь бархатными пальцами соленых полей. Юный господин сделал глубокий вздох и пару секунд не мог собраться с мыслями и сказать хоть что-то: да и какие тут могут быть мысли, когда на тебя смотрят две кровавые луны! И лишь через несколько мгновений актер все же смог выдавить из себя какой-то странный, похожий на писк звук, тут же отлетая от незнакомца и закрывая уста руками. Слегка подрагивая, крестьянин, словно маленький лисенок, приподнялся и, упираясь в землю больными руками, придвинулся к актеру, улыбаясь и заглядывая ему прямо в глаза. Тэхен осторожно сделал шаг назад и поджал обветренные губы. — Вы боитесь меня? — неожиданно спросил незнакомец, наклоняя голову набок. — С чего мне вас бояться? — как-то слишком наигранно смело ответил актер. — Но ведь вы плачете! Разве я настолько уродлив? Тэхен попытался незаметно стереть со своего лица слезы, но этот сориккун тут же придвинулся чуть ближе, самостоятельно хватая юного господина за щеки и блаженно улыбаясь. Он тут же прошелся большими пальцами и с нежностью облаков помог своему спасителю спокойно побороть свою маленькую слабость. Актер хотел бы задать множество вопросов, но ни один из них не складывался в нужные слова, не вылетал изо рта и не начинал рыдать в своем одиноком полете шмеля, поэтому на пару мгновений между ними растянулась тишина, но несчастный быстро ее нарушил: — Вы похожи на цветок сакуры, — улыбнулся он, — на ветру все цветы беспомощны, но большую часть своей жизни они крепко держатся за свой дом. — Тебе виднее… — Не плачьте, господин! Незнакомец ласково взял чужие руки и, словно забывая о различии в их статусе, начал качаться из стороны в сторону, изображая ветер и напевая какой-то веселый мотив детской песни, словно пытаясь заставить вишню снова зацвести. И у него получилось: вскоре лицо печального актера пронзила улыбка, растягивая уголки губ вверх, к самому небу, словно желая и вовсе сломать его тело. Крестьянин вытер кровь со своего лица и осмотрелся. Но и эта минутная несобранность не разрушила этот прекрасный ангельский образ. Тэхен посмотрел на него еще раз, уже на такого наполненного жизнью и какой-то глупой неясной радостью — такой в его семье никогда еще не было, посему этот человек выглядел таким чуждым и странным, каким-то небесно-одиноким в своем веселье. — Вы меня спасли! — воодушевленно залепетал он, снова хватая чужие руки и благодарно кланяясь. — Вы так великодушны! — Я ничего не сделал… Просто стоял и смотрел… — Но разве же вы не попытались совладать со своими страхами и кинуть в них камни? Я видел ваш тонкий лик среди осоки! Актеру было нечего ответить, поэтому он опустил голову, но эта маленькая эгоистичная гордость начала опадать в его душе самым чистым снегом, чтобы заполнить все тело этой стужей. Маленький лисенок тут же подскочил на ноги и подбежал к воде, пытаясь отмыть свои руки и одежду от крови и глядя на себя с каким-то странным упоением — глаза его тут же зловеще засияли, но их блеск тут же испарился, когда сориккун тут же покружился в воде, создавая настоящее шоу: капли с его одежды и тела бриллиантовой россыпью разлетелись по сторонам, а изумрудные долины сзади лишь ярче засияли. И больше не хотелось плакать. Глядя на это чудо с медовой улыбкой, Тэхен тяжело вздохнул, тоже поднимаясь на ноги и подходя ближе. Найдя в себе нужные слова, юноша скрестил руки в изобилии ткани и выжал из себя свой первый вопрос: — За что они тебя так? — Мир жесток, господин! А коли хочешь быть самим собой, так ты обязан преодолевать много-много трудностей! — Разве же возможно бороться так отчаянно лишь за это?.. — О, только за это и стоит бороться, юный господин, разве же может быть более ожесточенной войны, чем та, что человек ведет с самим собой? Как-то слишком по-детски, слишком наивно и глупо, но Тэхену все больше и больше хотелось слушать этого человека, видеть эту улыбку, словно в одно лишь мгновение ока этот грязный измотанный крестьянский мальчишка стал для него солнцем, но так бывает лишь в сказках да в глупых рассказах, посему юноша лишь отмахнулся и попытался посмотреть на прекрасное далекое небо, а то взглянуло в ответ, тревожно шатаясь и разливаясь фарфором в собственной тени. Взмах крыльев цапли где-то неподалеку — и ветер разбушевался, оголяя несчастного избитого и превращая его в нечто более хрупкое, чем красота или жизнь: одно его плечо оказалось открыто, а тонкие ноги белее смерти так и засияли в холодной воде. Тэхен и слова промолвить не успел, как перед ним уже во всей своей красе стояло эта оголенная детская мечта с такой яркой и нежной улыбкой. — Господин, вас, кажется, ищут, — улыбнулся он, — не боитесь, что вас найду по ту сторону реки? — Как тебя зовут? — забывшись обо всем, словно одурманенный чем-то, спросил актер. — Я не могу вам ответить, — прошептал юноша, нежно проводя пальцами по чужой шее. Раздались какие-то ненужные, бесполезные крики очередного стражника, выискивающего того, кого и так бы при первой возможности волкам скормили. Господин еще ощущал на себе эту нежность, но стоило ему лишь на долю секунды забыться, погружаясь в суетность дня, как эта сказка ускользнула, скрывшись среди высокой травы и оставляя после себя лишь какой-то детский привкус, словно бессовестный шмель оставил свое жало прямо в сердце сориккуна. В руках Тэхена остался лишь этот странный алый цветок и разбитая вдребезги реальность.

***

Терпение принца накалилось и лопнуло вовсе, превращая своего хозяина в горящий факел. Надувшись еще сильнее и поджав губы, юноша решил сам для себя: или все, или ничего — другого не будет, поэтому он поднялся с колен, кое-как отряхнул грязь с дорогих одеяний и решил обойти храм со стороны, чтобы найти хоть какой-то путь туда. Мальчишки больше не выходили его дразнить, поэтому возможности просто вбежать у него больше не было. Вероятно, монах решил погрузить его в это холодное одиночество, но пока пугать пуганого — затея глупая. Если бы Сокджин боялся таких мелочей, он бы и вовсе уже умер от тоски, потому что во дворце он всегда был одинок. Как бы его ни любили, как бы о нем ни заботились, никто не понимал его увлечений, никто не видел в его картинах того, что должны были бы увидеть, поэтому он всегда был один. А теперь он не мог чувствовать все это, потому что вместе с ним была такая огромная и почти недостижимая цель — стать наконец самим собой. Находя небольшой пригорок около самого края обрыва, принц решил действовать радикально: он забрался на него и стал пытаться перелезть через тяжелое каменное ограждение, однако руки у него были слишком слабы, чтобы вот так вот просто позволить ему это сделать. Секунда — юноша свалился обратно на землю, чуть ли не в лесную ловушку, но одним только чудом остался цел. Уйдя в лес на поиски какой-нибудь крепкой упавшей ветки, юноша-таки смог найти что-то примерно похожее, даже не побрезговал взять ее в руки и опереться на нее. Попытка номер два увенчалась успехом: он замер прямо на ограждении, глядя вниз и видя лишь холодную твердую землю тремя метрами дальше. Тяжело вздохнув и закрыв от страха глаза, он все-таки спрыгнул, неудачно приземляясь и, кажется, что-то себе ломая, но какая может быть разница, когда он наконец здесь, во дворике прекрасного изумрудного храма? Все вокруг было расписано крестьянскими детьми, даже колонны были изувечены какими-то кривыми рисунками. Гордо задрав нос, юноша посмотрел на такие детские бездарные художества с какой-то странной завистью: кто-то, кто так бесспорно плохо рисует, — здесь, а его сюда даже не пустили! Надувшись, как набухшие ягоды вишни в знойный день, принц прошествовал дальше по тропинке, тут же прячась за угол и замечая, что все ученики собрались вокруг Ким Намджуна в кружок, а между ними расположилась дорожка из рисовой бумаги. Двое мальчишек стояли и держали тяжелые кисти размером с пятилетнего ребенка. Монах же улыбался, а глаза его светились от счастья, он с такой безумной любовью смотрел на своих детей, что Сокджин невольно начал им завидовать. И пока мужчина что-то там объяснял, юный принц собрался с духом, сжал кулачки и тут же выбежал прямо туда, выхватывая кисть из рук какого-то коренастого мальчика и глядя уверенным взглядом на Намджуна. Остальные ученики ахнули и начали переглядываться друг с другом, не понимая, как этот человек вообще сюда попал, да и пришел не просто так, а еще и хотел испортить их битву за звание самого сильного! Они дружно поднялись и начали тягать юношу за остатки шелковой косы, за дорогие ткани, за руки, но на все это он лишь промолчал, строго смотря только монаху в глаза, а тот улыбнулся и поднял вверх руку, приказывая детям оставить его в покое. — Ну что ж, будь так, — громко сказал он, — правила простые: кто быстрее доведет безотрывную линию до конца, тот и выиграл! Сокджин кивнул и взял тяжелую кисть в свои хрупкие руки, никогда не держащие что-либо тяжелее тарелки с виноградом. Мужчина подал сигнал одному из учеников, а тот забил в барабан, оглашая начало этой безжалостной гонки. Принц прекрасно знал, что не имеет права проиграть, потому что тогда все для него точно закончится, а дороги обратно во дворец у него не было, посему, собрав все свои силы и всю свою огромную мечту, юноша тут же ринулся в бой. Сначала он и ученик напротив двигались вместе, почти не обгоняя друг друга, но уже на первом повороте гость храма начал отставать. Издав некое подобие крика, Сокджин тут же открыл в себе второе дыхание, начиная бежать со всех сил и точно следя за тем, чтобы линия не прерывалась. Остальные ученики бежали за ними, наблюдая с большими стеклянными глазками за этой игрой и выкрикивая имя своего друга. Принцу казалось, что сейчас весь мир был против него, но сдаваться он все равно не собирался. Юноша заметно отставал, но продолжал изо всех сил бежать туда, продолжал нестись сломя голову, чтобы дойти до точки первым, но вскоре его начали снова тягать за волосы и одежду, мешая обогнать своего противника. Все были против нового знакомого, ему прямо в лицо кричали различные оскорбления. И сейчас бы расплакаться, сейчас бы начать рыдать и приказывать, но он не мог себе позволить поддаться этой роскоши, поэтому он продолжал бежать, даже временами падая и разбивая в кровь локти и колени. Намджун смотрел на юного принца с некой долей гордости, словно пытаясь найти в этих тщетных попытках сравниться с лучшим учеником себя самого. Солнце ясно светило вдали, обрамляя лик гостя: по нему сразу же можно было сказать, из какого класса пришел этот человек. Тонкие бледные руки с длинными хрупкими пальцами, кожа из мрамора — сразу же видно, что на поле он никогда не работал и спину при сборе риса не гнул, — его шелковые длинные волосы, почти до самой поясницы и неумело заплетенная коса — кто-то, несомненно, ухаживал за этой роскошью. Среди крестьянских детей он смотрелся, как смотрелся бы белый прекрасный лебедь среди гадких утят: их границы не условны, а значит монах априори не мог принять его, поэтому лишь ждал, когда же этот незнакомец уже проиграет. А вот в сердце самого принца — бессмертие, опущенное в торфяник. Он ни за что бы не сдался, поэтому и бежал дальше. Неожиданно для всех, когда соперник принца дошел до тех бумаг, что нашли свой покой под старой грушей, сам мальчишка свалился на землю и закричал от злости: одна из веток обломилась и упала прямо на его дорожку, из-за чего линия чернил прервалась. Все ученики замерли, а вот юный принц, осознав свой шанс, тут же побежал дальше, обгоняя ученика и добегая до финиша, падая от усталости и роняя кисть. Остальные дети тут же подскочили к своему другу и стали его успокаивать, а вот Сокджин же в свою очередь подлетел к Ким Намджуну и с надеждой посмотрел на него. Вот только сам мужчина прекрасно видел, что в тот тоненький сучок влетела на огромной скорости стрела — эти же стрелы он видел и в телах тех разбойников. Кто-то охраняет этого юношу — значит, будет охранять и весь храм, если же оставить его здесь, посему мужчина принял крайне эгоистичное решение. — Следуй за мной, — сказал художник и, скрестив свои рукава, направился к зданию храма, подальше от детских глаз. Принц собачкой бежал за своей мечтой, готовый вилять хвостиком в любую минуту, готовый прыгать от счастья. Мужчина остановился в молитвенном зале и опустился на татами, глядя на этого незнакомца и указывая ему, куда нужно присесть. Юноша же отказался склонять голову перед этим человеком, несмотря на всю свою любовь: воспитание не позволяло ему этого сделать. Намджун сразу же понял это, поэтому лишь недовольно скривился. — Ты пробрался сюда без нашего зова и без моего приглашения, знаешь об этом? — спокойно спросил монах. — Знаю! — ответил Сокджин и улыбнулся. — Но мой отец всегда говорил, что нужно действовать напролом! — Твой отец, видно, человеком был сильным, как же это он упустил тебя? — Он умер, — тихо заметил гость и печально опустил глаза, но вскоре, вновь улыбнувшись, добавил: — Но не беда! Так вы меня возьмете? Пожалуйста, скажите, что да, иначе я умру среди диких зверей! — Разве у тебя нет дома? — спросил Намджун, внимательно глядя на это красивое личико. — Больше у меня ничего нет… Я не могу вернуться обратно, меня точно убьют!.. Мужчина тяжело вздохнул и достал из своего кармана маленький охотничий ножик, вкладывая его в руки юноши и приказывая отрезать свои волосы — такая вот проверка на смелость. Для знати чистота и красота волос — большое достижение, поэтому художник сразу же заметил замешательство в огромных глазах напротив, но юный принц поколебался не долго: он зашел слишком далеко. Крепко обхватив нож своей хрупкой ручкой, второй он сжал тугую косу и одним движением отрезал свои шелковые смольные пряди. — Я хочу стать более великим художником, чем вы, Ким Намджун, — произнес он, сжимая в руках свою бывшую гордость, — и я стану им, если вы научите меня быть собой. — Да будет так.

***

«Жить нужно так, чтобы никто о тебе не пел», — всегда говорил великий король Чон, так глупо умерший от чужого клинка, однако сейчас его сын, призрачный, якобы никогда и не существовавший принц, точно-точно не соблюдал данное правило. Потому что он стоял на самом краю обрыва, держась за один только подаренный ему меч: он сам подвел себя к этой черте. Он обязан был стать сильнее, поэтому сейчас и испытывал свое тело на прочность. Пока что у него только начали нарастать мышцы, только-только тело его из того тщедушного и маленького бамбукового ствола начало превращаться в настоящее воинское обмундирование. Висеть на краю обрыва было достаточно забавным занятием: когда не знаешь, в какой момент сорвешься и сорвешься ли вообще. А что будет за падением в эту холодную неизбежность? Что будет за этим отчаянием? Может быть, там он обретет покой в своем потерянном замке, но рисковать юноша не мог, поэтому в последний раз посмотрел вниз, на огромную, залитую солнцем поляну, где расположились пьющие солдаты. Путник забрался высоко на гору, посему ни одно даже соколиное око не смогло бы его увидеть, однако сам он все видел четко: и веселящихся военных, и измотанную женщину, что между ними расположилась уродливым садом, хватала грязными руками глиняную посуду и пила залпом, потому что всем в этом королевстве, почему-то, хотелось забыться и умереть. Но не Чонгуку, потому что у него были свои причины бояться смерти и бороться за жизнь до последнего. В бездне не было ответов, поэтому юноша загадочно улыбнулся и стал подняться обратно. Камни предательски посыпались вниз, а меч вздрогнул, но тело, крепкое и загорелое, ни на секунду не охладело и не забоялось. Тело — солнце, разум — слабость. Бывший принц вознес одну руку над поверхностью горы и начал подтягивать свои ноги, чтобы наконец забраться обратно наверх. С первого раза это не получилось, он снова стал неизбежно скатываться вниз вместе с грунтом, но уже через пару мгновений он вновь напряг все свое тело, забираясь на вершину и вытаскивая меч из земли. Ворона с диким криком пролетела над головой, за ней — ястреб. Чонгук незаметно улыбнулся хищной птице и помахал ей рукой, падая от усталости на камни и тяжело вздыхая. Коршуны внизу запели свою печальную песню, но глаза принца не для них были созданы, по крайней мере, они еще не должны были встретиться с когтями этих птиц, ведь смерть Ким Хосока еще в них не отразилась. И только после этого и после великого правления и возвращения чести умершего короля — после всего, чем горела душа этого человека с самого первого дня его изгнания, можно было бы лечь и под ужасающую силу водопада, и под землю с ее обитателями, и даже в огне сгореть синим пламенем, ведь тогда все обретало свой настоящий, подлинный смысл. — Отец, если вы за мной наблюдаете, надеюсь, вы не сердитесь, — сказал он и поднялся, убирая меч в ножницы. Нельзя было расслабляться: юноша не мог позволить себе быть слабым слишком долго, поэтому становился сильнее каждый день. Безусловно, и здесь были свои условности, свои недочеты памяти, но как бы то ни было, суть была едина и истинна: все приближалось к концу. Путник спустился чуть ниже по горной тропе и нашел уже излюбленное за последнее время место, где он испытывал свое тело на прочность. Мышцы зудели, ломались кости, но Чонгук лишь прошептал: «Заткнись!» — прошептал и ударил себя по щеке, успокаивая ноющее тело. Так бы сказал его дорогой отец — значит, и он должен быть сильным, а сильные не сдаются и не прогибаются. По крайней мере, он свято верил в это. Собрав силу в кулаках и снова выплюнув тихое «замолчи», бывший принц начал что было духу бить по стволу дерева, не обращая внимания ни на лопнувшую в костяшках кожу, ни на хлещущую отовсюду кровь — все не имело значения, ведь сердце его желало битвы. И он начал бить еще сильнее, быстрее, ловчее, представляя лицо этого бесстыжего короля прямо перед собой: вот он разбил ему нос, вот уже бьет в самое сердце, а вот у этого мерзавца губы разорвались, треснул череп. Чонгук остановился, падая от усталости и тут же поднимаясь снова. Руки дрожали, но он тут же начал наносить удары снова и снова, повторяя себе: «Ненавижу». Едкие, грязные слова лились у него между органов и стекали изо рта, черной кровью наливались глазки, видевшие и роскошные дворцы, и пиры, и счастье. Вскоре руки перестали его слушаться, поэтому юноша был вынужден остановиться, присесть и осмотреться в поисках нового занятия. Но тело его так устало, что лишь от одной возможности уснуть вежды предательски начали целоваться, скрывая под своим поцелуем горящие от злости глаза. Путник позволил себе уснуть лишь на несколько минут, после чего с болью поднялся, хватаясь за тяжелую голову со стальными висками. Потерев пульсирующие глазки, юноша снова поднялся и натянул на голову капюшон, начиная длинный путь до города через поднебесные дома знати. Пройдя несколько метров вниз по склону, юноша остановился, чтобы посмотреть на полет птиц, как вдруг солдаты неожиданно вынырнули из чащобы леса, пьяные и злые, держащие на руках ту самую женщину. Тело ее казалось совсем уж невесомым, а руки безжизненно пытались отбиваться, пытались хоть как-то заставить своих палачей задуматься и отпустить несчастную. Услышав этот жалобный плач, юноша первым делом поклялся себе, что не станет реагировать и не будет вступать в открытый конфликт, но все же что-то разгорячило его уставшее сердце, что-то заставило его тут же остановиться и развернуться к уходящим солдатам. — Эй, — грубо сказал он, — что же это за столица, если даже в ней нет безопасности для своего же народа? — А тебя с чего это волнует, отродье крестьянское? Иди на свое поле, мы лучше знаем, были на войне, как никак. — Так коли вы на войне были, зачем устраиваете войну сейчас? Один из военных тут же развернулся и смерил недовольным взглядом незнакомца, начиная рычать от злости и хвататься дрожащими руками за рукоятку меча, но тут же усмиряя свой пыл. Второй же солдат лишь улыбнулся и осмотрел путника с ног до головы, а после довольно задрал голову вверх и облизнул жирные губы. Женщина замолкла, опуская безжизненный взгляд вниз. Мужчина, держащий ее, грубо повернул ее лицо за подбородок к путнику и молча отдал приказ. — Не нужно за меня заступаться, милый человек, — печально сказала она, — это мое желание. Я получаю за это еду. — Видишь, крестьянин, это она сама хочет, сама отдается, разве же война это, если кто-то сам сдается? А ежели не нравится что, то сам вон иди на турнир. — Ох, турнир, — улыбнулся другой солдат, — да, туда тебе и дорога! Они грязно посмеялись и пошли себе дальше, а юноша так и остался стоять там, глядя им вслед и смотря на попытки этой женщины вырваться, на ее горящие от слез глаза. Проглотив тяжелый ком внутри и скинув груз со своих плеч, Чонгук все же решил отдохнуть и уже ночью пойти в город и выведать что-то у местных женщин: они всегда все знали. Сойдя с дороги и пробравшись сквозь заросли, бывший принц замер, вслушиваясь в пение птиц, но замечая еле-еле уловимый ангельский голос. Тот самый, что лился медом по площади и одевал даже последнего нищего в серебро и золото. Осмотревшись по сторонам, путник направился в сторону этой чарующей песни и неожиданно даже для себя столкнулся лицом к лицу с этим незнакомцем. Алые глазки напротив сладкими ядовитыми ягодками замерли в тишине этой бледной кожи, а сам юноша, ни на кого не похожий, улыбнулся, но его лицо, руки и даже босые ноги — все это было покрыто ранами и абсцессами, словно кто-то мучительно долго испытывал это хрупкое тельце на прочность. Чонгук хотел бы пройти мимо, но не мог оторваться от этого безумного взгляда, направленного куда-то в небо. Этот сориккун сидел на ветке и тихо-тихо шептал мелодию такой знакомой принцу песни: в его родных краях она была самой заветной и самой родной для всех рожденных под луной. Голос актера смешивался с шелестом трав и журчанием вод, превращаясь в настоящую колыбельную и усыпляя уставшего путника. — Здесь кто-то есть? — испуганно прошептал незнакомец, осторожно оборачиваясь по сторонам. Чонгук решил не скрываться долго, поэтому показал сначала свое чело и черные длинные волосы, а после — всего себя, совсем измотанного, избитого своими же руками. Увидев чужое несчастье, это бледное ангельское личико исказилось пронзительной болью. Юноша тут же спрыгнул с ветки и подбежал к несчастному, ласково беря того за руку и заглядывая своими огромными алыми глазами в самое сердце бывшего принца. И вдруг на молочном раздолье орехами сложилась теплая улыбка, такая родная и спокойная, что воин никак не мог уйти или сдвинуться с места. Он попал в этот сладкий плен и собственноручно убил себя. — Вы в порядке? — заботливо промолвил юноша. — Ваши руки дрожат от усталости… Неужели вы из закрепощенных? — Нет, я… — невнятно прошептал принц. — А вы не тот, кто спас меня на площади от солдат? — Может быть, это я, а может и другой кто, — ласково улыбнулся он, — все зависит от вашей памяти. Путник мало что понял из этого, но дальше ему не дали слова: незнакомец снова начал обворожительно петь, усыпляя беспомощное тело воина и укладывая его на мягкую перину, прямо к себе на колени. Чонгук даже не понял, как так получилось, почему он уже смотрит на безграничное бордовое море над своей головой и почему глаза его сами предательски смыкаются. Он помнил лишь эти алые ягодки и нежные хрупкие руки, словно созданные из самого тонкого льда где-то в заброшенном лотосовом садике. — Спи, мой король, — прошептал сладко незнакомец. А дальше — странный медовый сон, дальше — одна лишь фраза карамельного голоса и такое искреннее молчание, и ласка, и свет. И только эта последняя фраза все крутилась в мутном сознании одинокой лилией, заполняя своей красотой каждое слово выдуманной реальности уставшего тела.

***

Убедившись, что с принцем все в порядке, Мин позволил себе вернуться на день или хотя бы на ночь к своему королю, дабы точно знать, что и у этого человека все в порядке. Юноше казалось, что отец воспитал его мудрым и заботливым, ведь всякий раз, когда сам лучник получал ранения, всякий раз, когда тело его превращалось в открытую рану после какой-нибудь очередной битвы, глаза Ким Хосока наполнялись такой немыслимой, беззвучной теплотой, что растопили бы даже самый толстый речной лед, а посему не могло сердце воина так просто оставлять его в одиночестве, наедине со своими страхами. Поэтому он и шел обратно во дворец, держа в руках свою растаявшую душу. Вокруг — свернувшийся в спираль лес, а спираль эта по обе стороны закрутилась, запела, выгнула руки свои ветками дикой вишни, пальцами изогнулась в папоротнике и все глядела на гостя своих причудливых земель глазками снежноягодника, раскинувшегося где-то вдали. Воздух был чист и свеж, чист и свеж был и сам юноша, с улыбкой шагающий по просторам и оглядывающий каждый, даже самый маленький кустик, словно желая ему долгих лет процветания и грибных дождей. Глаза солдата почему-то искрились и разливались от счастья: ведь он впервые за долгое время услышал смех юного принца. И болей ему уже ничего было не нужно. И даже если бы сейчас не стояло знойное лето, даже если бы неожиданно выпал снег, ему бы этой нежности и этой безмерной легкости хватило бы, чтобы и в холода загореться и разбиться о стенки реальности. Так он и шагал — безропотное одиночество, обрамленное каким-то детским счастьем, так он и улыбался, глядя на свое маленькое солнце над головой и находя в этом панацею радости. Заметив вдали крестьянина с огромными стогами сена за спиной, Юнги тут же ускорил свой шаг и подбежал к нему поближе, замечая морщины на чужом лице и чужие уставшие глаза. Без лишних слов юноша низко поклонился незнакомцу и взял на себя его тяжелую ношу, улыбаясь и поправляя веревки на своих плечах. Старик тоже улыбнулся в ответ и рукой указал на дом на холме, намекая своему спасителю, куда идти. Над ними пронеслась стая ворон, а за ними — запела кукушка свою одинокую однотонную песню. Мужчина на секунду замер, вслушиваясь в ее голос и пытаясь отсчитать свои годы, но вскоре все стихло, осталось только биение их сердец. Солдат лишь посмотрел на бескрайнее небо и подарил ему частичку своего счастья, улыбаясь, словно выпивший молока котенок. Незнакомец же лишь печально посмотрел на эту чуждую ему легкость, поправляя седую бороду. — А что ты, парень, так счастлив? — спросил он, заглядывая в чужую душу из-под заросших бровей. — Нежели нашел свою судьбу в какой девушке? — Разве так нужна причина, чтобы быть счастливым? — чуть ли не прошептал он, идя дальше по тропинке. — Уже много весень я пережил, могу точно сказать, что это улыбка в воду глядит — не видит себя. Погубит тебя такое счастье. — Не погубит, я редко бываю счастлив, — улыбнулся он и с болью выдохнул, вновь возвращаясь к этой ужасающей войне, ко всем тем битвам, что ему пришлось пережить и умыться в крови. Счастье — спокойствие, но Юнги видел свое счастье только в чужих устах и в чужом благополучии. Юноша не особо хотел разговаривать с печальным стариком, но в том, видимо, было слишком мало слов, раз он решил все свои груды соленой обиды прямо сейчас высказать и выдать ее за алмазы. Солдат внимательно слушал, но не запоминал, ведь сейчас ему не хотелось думать о той крови, не хотелось вновь и вновь видеть смертельно-бледных матерей и их трясущиеся руки. Вот только мужчина все никак не унимался, говоря обо всем этом так, словно желая разрушить и без того хрупкое счастье. Вскоре они остановились у покосившегося дома, дремотно смотрящего на виднеющиеся вдали врата столицы. Положив сено в небольшой сарай, Юнги уже хотел отправиться дальше по своему пути ко дворцу, но старик взял его за руки и стал благодарить, упрашивая его зайти и отобедать досыта. Солдат лишь неуверенно улыбнулся, делая шаг назад, но вскоре его уже затащили в темный черный дом, стоящий на земле, как у самых нищих. Насторожившись, Мин оглянулся и снял со своих волос запутавшийся листик. Мужчина наложил в чашку риса и отдал ее своему гостю, еле-еле передвигаясь и дрожащими руками сжимая глиняный ковш с родниковой водой. — Ешь, как настоящий солдат! — улыбнулся мужчина, глядя на быстрые, чуть ли не звериные попытки Юнги съесть все как можно скорее. — Сынок, иди посмотри! Вдруг это твой друг! Мин не успел и вздохнуть, как дверь соседней комнаты распахнулась — и перед ним предстали два наполненных ненавистью глаза. Юноша спокойно отложил чашу и поклонился, пытаясь уйти, но сын старика тут же схватил его за руки и начал лишь смотреть своими пронзительными карими, своими отчаянными холодными безднами. Смотреть на полководца, убившего его. И вдруг в тишине раздался красный смех уничтоженного. Словно пепел, эти звуки начали падать на хрупкие плечи, ломая кости и забирая те последние частички счастья. — Зачем ты спас меня? — мертвым голосом задал вопрос сын хозяина. — Зачем ты спас меня и оставил без ног?! Лучше бы я там и умер, чем жил вот так! Чертово королевство! Я ненавижу вас, отродьев Ким! Юнги было нечего ответить. Потому что нельзя оправдываться своей добротой, нельзя полководцу, выигравшему войну, взять и сказать, что он и не думал, что за спасение солдата тот будет его проклинать. Воспоминания об этих ужасающих криках и этом холодном молчании снова петлей вернулись к юноше, заставляя сердце того окаменеть и болезненно разбиться на части. На него смотри с ярой ненавистью, но Мин ничего не мог предложить взамен: внутри была лишь пустота. — Мне жаль, — лишь прошептал он, низко поклонился и вышел из дома, выслушивая, как в спину ему бросают отчаянные проклятия, словно это он причина всех людских бед. Но пока у принца все хорошо, пока его милый Сокджин с такой легкостью смотрел на это небо, сам солдат просто не мог позволить себе сдаваться. Он будет дышать, пока в чужом сердце живет надежда. Он будет вечно любить этого прекрасного принца, даже если сам он давно уже умер и похоронил себя под обломками памяти.