LI(f)E

Чонгук улыбнулся, а тело его подлетело — мило-любо глядеть на такое счастье. Воодушевленный собственной силой, юноша вдруг остановился, запрещая себе быть таким самовлюбленным. Ударив себя пару раз по щеке, он постарался найти того несчастного, кого и спас, однако уже и след этого человека простыл, посему путник обязан был записать эту битву в свои личные поражения, но ничего подобного делать ему, конечно же, не хотелось. Он лишь заставлял все естество свое превращаться в холодную смесь сожалений, а на деле сердце его горело таким синим пламенем, каким еще ни один самый качественный алкоголь не горел. И он улыбался, лишь пытаясь подавить в себе эту радость. — Прошу, отец, не нужно меня ненавидеть, я тоже могу делать глупости, — прошептал он небу, улыбаясь еще шире, — простите меня, отец, я еще не настолько сильный! А после — долгожданная блаженная радость, поселившаяся на устах и грибком въевшаяся в кожу. Бывший принц позволил этим чарующим чувствам охватить свое тело лишь на пару мгновений, дальше — очередная тренировка его силы. Только теперь юноша прекрасно понимал, что оттачивать свои навыки на деревьях, гневая при этом и лес мудрый, и бедных духов, готовых проклясть его еще хоть за один удар, — недопустимая мера его одиночества. Поэтому, пытаясь выбросить из себя всю свою эйфорию от выигранной битвы, он тут же поднялся и вновь сжал свой ремень, начиная избивать себя в наказание за такую беспечность. Но кожа — бессмысленная трагедия, переставшая чувствовать боль, посему любой удар его уже более-менее окрепших рук ощущался разве что как укус маленького паучка. Бросив это бесполезное занятие, бывший принц точно решил: пришло его время делать это только с людьми. Пусть он хоть тысячу раз упадет перед кем-то лицом в грязь: если это сделает его сильнее, то пусть будет так. Собравшись и натянув на лицо накидку, он опять поплелся к расколотой горе, чтобы точно убедиться, что его тело сейчас может, а что — нет. Осторожно обойдя все посты солдат, юноша спрятался в большом горном массиве, видя, как там, где-то вдали, мерцает такое спокойное, тихое море. Оно зверьком лохматым дремало, иногда волнами ворочаясь, иногда показывая свои шрамы. И берега морские, осиянные холодною синью, и глупые чайки — единственные птицы, не стремящиеся к небу, и даже этот бушующий ветер — все это лишь придавало несчастному принцу рухнувшего королевства надежду на то, что у него обязательно все должно получиться, потому что не может быть иначе, потому что у него всегда будет это одиночество и слова его отца. Только вот самонадеянный юноша совсем позабыл, что о таком, как он, только и делать, что песни писать да поэмы складывать. Чонгук лишь вновь забылся, позволяя своему сердцу управлять этой приобретенной, выученной силой. Путник тут же проскочил мимо деревьев и лисьей норки, пытаясь не разбудить зверей. После — веселые крики разбойников. И как же это в таком сильном королевстве вообще может существовать подобная земля? Бывшего принца подобное удивляло и обескураживало, но делать было нечего, сейчас все это играло ему на руку. Да и бандиты все, судя по всему, сидели в своих огромных особняках и пожирали поросят запеченных. Здесь же — просто нищие, не готовые умирать от тифа или голода. Войдя в пространство кражи и драк, Чонгук решительно направился к рингу, пытаясь глазами выискать того человека, что подарил ему этот прекрасный острый меч, однако на песчаной арене он увидел лишь каких-то слабаков с телами-веточками, с одинокими камнями вместо сердец. Найдя единственное знакомое лицо среди толпы, юноша осторожно подошел к этому человеку и прошептал на ухо: — Куда делся главный боец? Мужчина как-то печально и отчаянно улыбнулся, хватая своего нового друга за плечо и начиная шептать в ответ: «Убили его». Заметив замешательство в чужих глазах, незнакомец добавил: «Пришел какой-то странный юноша, худой очень, маленький ростом. Все смеялись, а он за два удара и убил беднягу, а после скрылся вовсе, вот теперь и ждут его все». Путник проглотил тяжелый ком, надеясь лишь на то, что это не король переодетый решил надломить здесь уверенность. Пусть бы это был какой-нибудь старый уже мужчина, но не кто-то из правящей верхушки, потому что Чонгук боялся, что никогда не сможет стать настолько же сильным. Тоскливо посмотрев на свой меч, юноша тут же вновь выпрямился, кивнул незнакомцу в знак благодарности и развернулся к песчаному монстру, где свою битву вели какие-то отбросы, пытающиеся хоть как-то достать свою награду, чуть ли не зубами ее вырывая. Юноше даже драться с такими не хотелось: они и меч-то держать не умели. Узнав, где спрятали тело того великана, путник вышел из раскола в горе и направился туда, в лесную чащобу, чтобы хотя бы увидеть чужие ранения. — Как же так, вот ведь глупость людская, — тяжело вздохнул он, пробираясь через ветки лозы и находя огромное тело, заброшенное папоротником, — это я должен был тебя победить. Присев возле бывшего асилка, юноша отбросил ненужную зелень, расправил одежды, видя два точных удара в самое сердце: теперь же в этих ранах ютились черви и муравьи. Кто-то точно знал, куда бить и как. У этого человека руки должны были быть намного сильнее, в сотню раз больше, чем-то, на что сейчас смотрел сам Чонгук, лишь изредка подрагивая пальцами. Тяжело вздохнув и вновь закрыв тело листьями, бывший принц помолился над уже ненужным, глупым телом, вставил подаренный этим человеком нож рядом — пусть все знают, что он был воином, — вставил и уже хотел было уйти, как заметил, что за ним наблюдают. Обернувшись назад, он увидел две фигуры с мечами, смотрящие на него голодными глазами. — Что вам нужно? — спросил юноша, вытаскивая свой собственный клинок из ножен. Ответа не последовало, но последовал крик. Незнакомцы тут же бросились к своей жертве, вознося над чужой головой свое оружие. Еле-еле успев уклониться, бывший принц тут же огляделся, замечая обрыв. Сорвавшись с места и бросившись туда, он улыбнулся, уводя за собой своих соперников. Те глупо побежали за ним, но вскоре остановились, натягивая свои маски и говоря: — Так и будешь брать хитростью? Сразись с нами, как подобает! Путник тут же замер, непонимающе глядя на этих людей, но сердце почему-то затрепетало, зазвенело, словно кто-то задел его честь. А его собственное достоинство — достоинство его семьи, поэтому для юноши подобное значило то, что кто-то посмел посягнуть на его прекрасного отца. Непростительно. Чонгук развернулся и подошел к незнакомцам, кланяясь, как это делают во дворце солдаты, и откладывая в сторону свой меч. — Если вам нужна битва, а не кровь, но нет смысла кому-то умирать, — глухо сказал бывший принц, готовя кулаки. — И то верно, — ответил один из них, откидывая и свое оружие. Второй мужчина отошел в сторону, позволяя этим двоим вести честный бой. Они сняли одежды, оголяя свой торс, отреклись от обуви и вновь поклонились, срываясь со своих мест и начиная свою битву. Чонгук нанес удар первым, прямо по челюсти, но тут же получая ответный толчок. Только вот боли теперь его тело и вовсе не чувствовало, как бы сильно кто-то его ни бил, поэтому юноша улыбнулся, хватая противника за руку и тут же выворачивая ее в обратную сторону. Тот взрыв от боли, но каким-то чудом умудрился высвободиться и нанести удар ногой по челюсти, поранив собственные пальцы. Путник быстро обхватил чужую щиколотку крепкими длинными пальцами, со всей силы отбрасывая врага в сторону, но тут же к нему подобрался второй, нападая с мечом, из-за чего юноше пришлось только и делать, что уклоняться. Он решил вновь повести своего противника к тому обрыву, но уже более завуалированными способами, поэтому сначала бросился к кустам, срывая ветку шиповника и бросая ее под ноги сопернику. Тот, наступив на шипы, сморщился, но продолжил бежать, умело размахивая мечом. Ловким ударом он задел плечо бывшего принца, оставляя после себя глубокую рану длиною в стебель маргаритки. Ни на секунду путник не остановился, даже не посмотрел на свое ранение, лишь продолжал бежать точно к обрыву, заставляя противника разогнаться что было мочи, и тут же отпрыгнул в сторону. Незнакомец не успел затормозить, влекомый тяжестью своего дела. Только вот они договорились, что никаких смертей не будет, поэтому юноша подскочил к нему и схватил падающего врага за руку: он не опустится так низко, если это не будет король — его-то он был готов убить в любую секунду, даже спящим. Потому что он хотел отомстить за смерть своего отца и за падение своего любимого королевства. — Стой! — крикнул кто-то сзади. — Стой, не убивай его! Чонгук обернулся назад, продолжая крепко держать своего соперника, а какой-то тоненький юноша в дорогих одеждах приземлился рядом и низко поклонился, чуть ли не разбивая чело о каменную поверхность обрыва. Только вот принц ничего не понимал, поэтому не вытаскивал врага, несмотря на все его крики и плач. Вскоре тот незнакомец, что дрался с ним на кулаках, тоже подбежал к ним и опустился на колени. Юноша непонимающе повернулся к ним, пытаясь найти свои ответы, но находя лишь собственный лик в чужих, остекленевших от страха глазок. — Кто вы такие? — строго спросил бывший принц. — Кто вы такие и что вам от меня нужно? — Милый человек, — начал тот бледный мальчишка, — не сердитесь, прошу вас… — Не буду, если объясните, что вам нужно и почему напали. — Понимаете, — начал старший, — король объявил свой турнир, а наша семья — обязательный участник, только младший из нас болен, его же там сразу убьют. — Что? — непонимающе выдохнул юноша. — И причем здесь я? Вы из меня зелье хотели сварить или что? — Нет, что вы! Просто… Я видел вас в бою, видел, как вы тренируетесь… Вы бы в сто раз лучше подошли на звание солдата, чем мой брат, ну сами на него посмотрите! Кому будет интересно смотреть на ребенка с малокровием? — И что вы хотите? — Отдать вам нашу фамилию, юный воин…

***

Рученьки разбились, свалились на землю и уползли кто к кустам далеким, кто в пустыню. И сердце в клетке грудной запело на мертвом языке, раскололись кости — тело прожгла обида. Да не всякая обида страшна, а вот эта, та, что направлена на собственного отца, страшнее всего. И Тэхен все смотрел на свое отражение в речке, смотрел и видел там только слабость, обрамленную сказочным хороводом. Разозлившись на себя, юноша вдруг ударил по глади воды, начиная рычать, словно тот зверь раненый, начиная выть от боли и падать на колени снова и снова. Руки и чужие взгляды, одиночество и расплавленная ненависть — все это в том мерзком отражении самого главного слабака на всем белом свете. Тяжело вздохнув и вдруг страшно улыбнувшись, актер вновь начал плести свои цветочные венки, попутно откидывая маленьких пауков и муравьев. И рученьки — волны, душа — соловей. Во все времена от боли ведь не выли и не стонали, а воспевали эту кудесницу, вестницу твоей собственной жизни и главный фактор собственного существования. Пытаясь думать только об этом, юный господин надел на шею свою петлю из фиалок, снова поворачиваясь к своему отражению, самому себе улыбаясь и озаряя улыбкой дрожащих уст все, даже самые маленькие камушки, чтобы увидели они и в самую последнюю секунду, как может сиять тот, чье сердце прожгла эта страшная горечь. — Тоскливо, всю жизнь так безумно тоскливо, мой друг, — прошептал актер своему отражению и улыбнулся еще шире, — и тебе ведь тоже так, верно? И тебе тоже холодно и чуждо! Да! Там, где-то под водой, спрятался Черный человек. И он не хотел отвечать, лишь улыбался и все повторял все слова, захлебываясь собственным одиночеством. Тэхен смахнул бегущую по щеке слезу и посмотрел вниз. И вдруг он скривился, сморщился, снова вспоминая те отвратительные взгляды, то довольное выражение лица его брата, скривился и тут же наклонился к воде, хватая свое отражение за горло и падая со склона. — Так тебе и надо! — прокричал он, начиная тонуть. Птицы обернулись, на дне их глазного яблока — несчастный рыдающий человек с тонкими пальцами и тонкими ручками, тонущий в тине нарцисс, пытающийся уничтожить свое естество. Юноша хотел умереть, уже сотню раз хотел прыгнуть здесь, все присматривался, все ходил около своего двойника, чтобы его же задушить, чтобы самому исчезнуть, потому что быть собой — невыносимое занятие. Потому что больше он не хотел видеть в себе мужчину, неспособного сдержать свои слезы, мужчину с таким прекрасным цветочным личиком. С самого детства он хотел утопиться именно здесь, где впервые уронил собственное достоинство, где впервые упал в грязь лицом перед всеми своими братьями и отцом, когда они пошли на охоту. Маленький Тэхени и понятия не имел, что ему придется убивать, потому что для него это слово ничего не значило. И только в тот момент, когда на его же глазах старший брат со счастливой улыбкой отрубил голову беззащитной цапле, когда начал размахивать тем, что раньше парило над миром, смеясь и кичась перед главой семьи. Тогда же упал Тэхен впервые, роняя в воду свои слезы, а над ним — три мужские фигуры, готовые разорвать эту печаль одним лишь словом. Теперь же он, наконец, был здесь, погружаясь на самое дно, чувствуя, как водоросли затягивают его в свое адское царство. Он был здесь, а вокруг него — тишина. И только этот лес ему пел свою прощальную песню перезвоном колокольчиков близ дороги, тенью холодной под тяжелыми ветками вековых дубов. В какой-то момент актер перестал кричать и размахивать руками, начиная просто уходить все дальше и дальше. Отсюда лучи солнца напоминали ему иглы, врагами вставленные в тела бедных женщин по ту сторону реальности. Закончились крики. Наступило истинное одиночество, ведь оно, как та женщина властная, требует только роскоши и простора. И что бы могло быть у Тэхена более дорогое, чем его маленькая и никчемная жизнь? Слезы каплями солеными поднимались вверх, легкие болезненно сжались, а водоросли, казалось, окутали все тело, пожирая его, съедая и выплевывая косточки. Но стоило юному господину забыться и, наконец, увидеть долгожданную темноту, как чьи-то сильные руки вдруг схватили его и потащили обратно, в эту сумрачную неизбежность. Актер начал выбиваться, кричать и из последних сил что-то выплевывать — то ли оскорбления, то ли молитву. Оказавшись на берегу, сориккун забился в истерике, дрожа всем телом и начиная плакать. — Что же вы, милый господин, так себя не цените? — сладкий голос прозвучал эхом в разбитом теле, отражаясь от осколков и склеивая их вновь. Тэхен тут же посмотрел на своего спасителя сквозь промежуток между пальцами, замирая и прекращая кричать. Прекрасная рябина в декабре. Она смотрел на него такими добрыми глазами, что невольно захотелось закричать, вот только в горле — одни жаворонки да глухари. И посему голос юноши начал сбивчиво что-то шептать. Незнакомец с алыми глазками опустил свои холодные пальцы на чужие устал и улыбнулся, голос его шелестом пробежался между камышей: — Тише, не калечьте душу. И нельзя уже и слова было после сказать, потому что ничто бы не описало это немыслимое чудо, смотрящее на господина и заставляющее его тут же перестать бояться. Вот только ненадолго, потому что всякое чудо и всякое счастье — мгновения, подаренные небом за печаль. Незнакомец осторожно приблизился к актеру и ласково погладил его по щеке, хлопая длинными ресницами и наклоняя голову набок. Тэхен на секунду замер, а после — кашель длиною в столетие. Вода, успевшая осесть в организме, резко начала выходить наружу с хрипом и грохотом. Но этот крестьянин ничуть не растерялся, тут же наклонился и начал осторожно помогать господину справиться со своими болями. Кое-как собравшись с мыслями, Тэхен тут же оттолкнул от себя своего спасителя, щеки его вновь прорезали ядовитые слезы. — Зачем спас? Кто тебя просил вообще… — отчаянно прошептал актер, снова закрывая лицо руками. — И не смотри на меня! — Знаете, лес совсем не любит, когда кто-то плачет, — ласково ответил он, осторожно накрывая чужие руки своими и заглядывая в глаза неудавшегося самоубийц. — Вам настолько больно? — Я не хочу говорить, — отрезал Тэхен, отворачиваясь от незнакомца и скидывая с себя все это тепло, — не хочу и не буду, тебе ведь все равно не понять… — Отчего же вы так думаете? Разве мне нужно иметь какой-то особый статус, чтобы понять, что ваше сердце разрывается от чувств? — Да что крестьяне понимают… — Я все понимаю, юный господин, вы мне не верите? Юноша с алыми глазками вновь приблизился, улыбаясь и гладя большими пальцами чужую шелковую кожу. И может быть душа сориккуна — медведь, что бороздит пространство и время, когда те не обнесены снегом? Может, поэтому мальчик, созданный точно из снежинки и меда, туманил, мутил его разум? Потому что сейчас, глядя в эту рябиновую красоту, он не мог и пошевелиться, лишь смотрел пустыми красными глазами, смотрел и умирал, всхлипывая от какой-то летней тоски. Тэхен осторожно, словно опасаясь дикого зверя, повернулся лицом к крестьянину и вновь задрожал. И руки эти холодные обернулись вокруг него одеялом, а лес зазвенел пчелиным роем. — Отчего же вы не идете домой? — спросил незнакомец, сияя алыми глазками. — Был бы у меня дом, а не темница, пошел бы, а так… — Но не умирать же из-за этого, милый господин! — он улыбнулся и снова ласково начал гладить чужие руки. — А что еще остается?.. — Вот вы глупый! Юноша тут же поднялся, улыбаясь как солнце ясное, поднялся и расправил руки в стороны, словно указывая на мир вокруг. Вот только сам этот человек не был похож ни на эти быстрые мутные воды, ни на лесных зверей с безумным жгучим взглядом, ни на этот огромный лес, опоясавший изумрудным сукном столицу. И только это бледное чудо, только этот глупый крестьянин улыбался и все дивился этому миру. Хотелось бы Тэхену смотреть такими же глазами на все, что происходит вокруг него, хотелось бы и ему видеть эту красоту и незащищенность, но слабым, очевидно, не дано вкусить плоды счастья, только лишь укусят — провалится под ними земля, разверзнутся бури. И тремя тысячами верст их язык обернется. Актер грустно перевел взгляд со своего спасителя на траву, но ветер вдруг разбушевался, пронзая холеное нежное тело юного господина. Последний тут же обнял себя, начиная дрожать, а незнакомец сверкнул алыми глазками и тут же взял сориккуна за руку. — Просто оставь меня здесь… — Отчего же вы, будучи таким красивым и уверенным в своей игре, так не любите себя? — вдруг спросил он странным, немного грубым голосом, но тут же вновь улыбнулся и добавил: — Ваш талант бесценен, я не могу дать ему погибнуть. Может, вы не смогли найти свои ответы у семьи, но лес и звезды подскажут вам путь, обещаю. Тэхен слишком устал, чтобы хоть как-то отвечать. Он должен был умереть там, в темной пучине своей темной души, а не идти маленьким лисенком, за кем-то, чье имя он даже не знал. Неожиданно его спаситель запел свою сладкую песню, успокаивая тревожный лес. Казалось, само естество начало танцевать под эту медовую мелодию высокого голоса. Актер следовал за ним, уходя все дальше и дальше, скрываясь от своего двойника и своего Черного человека на самом дне. Присмотревшись к незнакомцу, юный господин заметил, насколько же хрупким и легким он выглядел, совсем не таким, совсем не тем, кто мог с легкостью вытащить его из буйных вод. — Как тебя зовут? — спросил Тэхен, останавливаясь. — А как бы вы меня назвали? — улыбнулся он, игриво подпрыгивая на месте и улыбаясь. — Откуда мне ведать… — Называйте меня так, как хотите, мне любое имя будет к лицу, разве нет? Ах, какая безумная легкость читалась в каждом движении! Сердце актера замерло, глядя на эти плавные взмахи тонких белоснежных ручек, глядя, как время играется с ресницами этого человека, замирая в их пелене. Ах, ну разве мог беспомощный и слабый актер воспротивиться этой жемчужной красоте? Незнакомец с легкостью снова овладел всем разумом этого человека, снова взял его холодными руками и повел к своей землянке, открывая дверцу своего самодельного дома и торжественно кланяясь, словно настоящий слуга во дворце. Юный господин кротко улыбнулся, не понимая, чем он удостоился такого приема, но не имея сил не принять такую заботу. Незнакомец выглядел безумно счастливым и влюбленным в этот мир. Спустившимся на землю солнышком он тут же усадил несчастного гостя на жесткую подстилку из трав и осторожно провел рукой по спутавшимся мокрым волосам, заставляя Тэхена задрожать от нежности этих прикосновений. Юноша с сожалением посмотрел на длинную растрепанную косу, но тут же улыбнулся, замечая такой же смущенный и тоскливый взгляд. — Снимите одежды и ложитесь спать, а я разогрею ваше тело! — воодушевленно сказал спаситель. — Ты… Крестьянам ведь… — Но разве же вы не пытались умереть из-за своего происхождения? Тогда, милый господин, вам стоит избавиться от границ и в своей голове. — Не говори так, словно это легко. — А это и не сложно! Хотите я покажу вам самый действенный способ? Не успел беспомощный самоубийца и птицу слова выпустить из клетки своих уст, как замок его губ защелкнулся окончательно, влекомый ключом чужого поцелуя. Алые глазки напротив томно закрылись, а мед полился прямо в встревоженную душу. Оробев, как малое дитя, актер пропустил несколько ударов сердца, не зная, как теперь ему быть человеком. Ведь это его первый поцелуй. С мужчиной. Но как же сладок он был, как же мил! Незнакомец ласково провел по его щеке своими холодными пальцами, на секунду отстраняясь и после снова даря своему гостю эту неизбежность, словно заманивая в свой блаженный плен. Сориккун осмелился разорвать это карамельное чувство, делая шаг назад, но его спаситель лишь улыбнулся. — Видите? Нарушать границы не так уж и сложно, верно? Тэхен не знал, что ответить, поэтому лишь глупо кивнул, прикладывая пальцы к губам и все еще чувствуя медовый привкус. А алые глазки напротив засияли пуще прежнего, как сиять уже не могли рябиновые грозди в самые сильные холода. Засияли так, как сиять может только луна кровавая в судную ночь. Безымянный юноша сидел перед господином так, что последний мог отчетливо видеть его выпирающие острые ключицы, чувствовать его сладкий запах и видеть эти разгоряченные пухлые губы, сложенные в улыбке. А дальше — сердце взорвалось, оголяя самые беспощадные слезы.

***

Для Мин Юнги услышать голос моря — услада, ведь это последнее, что он слышал от своих родителей. Это единственное, что он помнил о них. Родившись в семье воинов и осиротев в свои-то девять, живя всю жизнь в кандалах своей вечной любви, он не мог перестать снова и снова возвращаться к тому последнему дню, когда, придя после тяжелого боя, его отец приложил к его уху ракушку, говоря своему ненаглядному сыну, что так поет море. И это воспоминание жило в нем, трепетало, рвалось на ружу самыми теплыми улыбками. Та самая ракушка теперь болталась на шее Сокджина, успокаивая его в самые страшные грозы. И не было ничего важнее этого, не было ни пожирающих душу криков матерей, ни этих залитых кровью полей — ничего, лишь совсем маленькое одиночество. Солдат шел по столице с опущенной головой и натянутой на глаза накидкой, чтобы ни в коем случае не разбудить в чужих глазах эту ненависть. Мин прекрасно понимал всех тех женщин, чьи мужья и дети не вернулись с войны, понимал, почему у них руки чешутся, содрогаются в желании уничтожить полководца, который так и не сумел всех спасти. Юноша просто не мог это сделать, он понимал, на что шел, становясь тем, кем он стал сейчас, но не мог простить себе ни одну смерть. И всегда, когда он видел мертвые тела, он готов был тащить их всех на себе до столицы, чтобы каждому, даже самому трусливому солдату отдать почести, но никто ему этого делать не разрешил бы, потому что это признак слабости духа. Потому что нельзя защитить всех. Дела было много: убить до конца память, например, снова вернуться к тому, кого он называл солнцем, к своему драгоценному принцу, посему замедлять шаг он не собирался, но вскоре столкнулся с преградой в виде десятка собравшихся крестьян у дороги. И все толпились, все куда-то спешили, все чего-то хотели и к чему-то стремились. Тяжело вздохнув, Юнги заметил любопытные глазки где-то около себя и моментально повернулся в их сторону, хватая ребенка за руку, желавшую забрать его охотничий клинок. Мальчишка — явно один из так называемых в столице «городских нищих» — испуганно посмотрел на солдата и попытался вырваться, а сам Мин лишь тяжело вздохнул и молча повел его в сторону, зажимая в уголке и разочарованно смотря на ребенка. Грязный, в ободранных одеждах и с чумазыми руками. Мальчик смешно надулся и начал топать ножкой, то открывая рот для едких оскорблений, выученных у местных пьянчужек, то тут же замолкая, когда глаза его неожиданно ныряли в чужое тяжелое дыхание. — И зачем тебе нужен был нож? — спросил солдат, скрещивая руки на груди. — А тебе что за дело? Руки мне отрубить хочешь? Да ты что, торговец?! — вскрикнул нищий. — Ты-ты знай! Знай, да! Я купеческие рожи сразу вижу, наученный! Мальчишка бы еще, вероятно, долго кричал, если бы Юнги не улыбнулся так тепло, если бы улыбка эта не обожгла детский скверный язычок. Ребенок замер, не понимая, как в этом городе вообще кто-то может выглядеть таким счастливым, несмотря на исполосованную шрамами кожу, фиалково-рябиновые ожоги на пальцах и ободранное, разорванное ухо. Юноша достал из своего кармана взятые из столовой короля рисовые шарики и вложил их в чужие грязные ручки. Мальчик тут же покраснел, глядя огромными орбитами на этого чудака. Но вскоре солдат достал еще и пару золотых монет, но сжал их в кулак и строго спросил: — Не будешь воровать, чтобы руки не отрубили? — Не буду! — крикнул мальчик, открывая от удивления рот. — Обещаю, я не буду! Никогда не буду! — На что потратишь деньги, если я их тебе дам? — Я… Н-ну… Куплю свой собственный нож! — Оружием ничего не решишь, — грустно вздохнул Юнги, — лучше купи на эти деньги зерна, посади свою грядку в лесу и ухаживай за ней. Тогда у тебя будет еда и цель в жизни. — Но ведь это весело! Когда я стану старше, я отправлюсь на войну! — Нет счастья в войне, малыш, — он потрепал ребенка по грязным волосам, отдавая, наконец, монеты в руки, — знаешь, что это такое? Это крики и слезы, постоянный гул в голове, словно кто-то тебя ест. Не нужно тебе такое счастье, лучше займись земледелием или подайся в подмастерья. Ребенок кивнул и тут же скрылся между палатками, а люди, казалось, зашумели еще сильнее, поднимая к небу руки и начиная что-то кричать, смеяться и удивленно ахать, тут же запуская часовой механизм тоски юного полководца. Юноша попытался оглянуться, чтобы выяснить, как ему пройти сквозь эту толпу, но неожиданно женщины, стоящие перед ним расступились. Воцарило безмолвие, проросшие сквозь шум и гам белыми поганками да мухоморами. Юнги не сразу понял, что на него все смотрят, поэтому просто двинулся дальше, вновь натягивая на лицо капюшон, но неожиданно кто-то ласково схватил его за руку, нежно поглаживая белесую кожу большими пальцами. Лишь одного взгляда солдату хватило, чтобы понять, что связываться он не хочет с этим человеком, но только люди тут же обступили его, окружили, словно загоняя дикого зверя в бамбуковую клетку. Мин осторожно приподнял голову, чтобы лучше разглядеть того, кто, очевидно, уже полюбился публике. Юноша белее первого снега с красными, словно сгнившие вишни, глазками. Он ласково улыбался, а в алебастровых, немного серых волосах его сладко играл ветер, спутывая короткие пряди между собой. — Путник, милый, не хотите послушать мою песню? — спросил он, приближаясь все ближе и ближе, обжигая своими словами чужую кожу. Юнги ничего не ответил, только сделал шаг назад и попытался уйти, но его вновь развернули и улыбнулись прямо в лицо, взяли уже за обе руки. Артист тут же элегантно, совсем не по-крестьянски, завлек воина в танец, изображая то ли прекрасный полет феникса, то ли страдания умирающего дракона. Незнакомец все время улыбался, танцуя и утягивая всех вокруг в свою игру, но вдруг он остановился и посмотрел на руку своего неожиданного напарника, улыбаясь еще шире. — Вижу я, у вас здесь, — он осторожно дотронулся подушечкой пальца до сердца Мина, — настоящая буря, страшно даже подумать об этом. Что же вас так тревожит? А, стойте, я знаю, что это! Знаю! Я все вижу, сладкий-сладкий мальчик, так гнетет память, верно? — Прекратите этот цирк, — строго сказал юноша, но никто не собирался останавливаться: люди требовали хлеба и зрелищ. — Память — вещь страшная, но и от нее есть лекарство, вы знали об этом? Я расскажу вам историю, чтобы вылечить ваше несчастное сердце! Ничего он слушать не собирался, ведь никто бы не смог пересказать ему ту песню моря. И ни один человеческий голос не способен был утолить жажду солдата, потому что свой океан он уже проглотил, сполна напившись собственной ядовитой влюбленностью. Этот человек пусть и был похож на шаровую молнию во плоти, никто бы не смог помочь одинокому путнику, поэтому Юнги натянул капюшон еще сильнее и вырвал свою руку, расталкивая народ и уходя дальше по дороге, прямо к выходу из столицы. И только это странное, сладкое пение преследовало его, но не могло и на долю секунды задержать внимание утомленного после разговора с самим королем тела. Дойдя до тайной конюшни, солдат тут же нашел своего единственного друга — драгоценную трехцветную лошадь с прекрасной черной гривой. Животное забилось от радости, видя своего хозяина, а сам Мин печально улыбнулся и прижался к ее сильной шее, гладя и чуть ли не убаюкивая. — Знаешь, милая, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, — мир страшное место, но я так люблю его. Хотел бы я, чтобы Сокджин вечно видел эту красоту. Слишком ли я эгоистичен в своем желании?..

***

— Ты вообще умеешь что-нибудь?! Сокджин замер, не понимая, чего от него хотят, и не зная, что делать дальше: мир явно повернулся к нему своей темной стороной. Потому не было ничего, кроме этих крестьянских грязных детей и их криков. И все смеялись, словно увидели чудо какое-то, смеялись, даже не пытаясь понять юного принца, выдернутого из своей привычной жизни. Он совершенно не знал, как нужно заправлять кровать и как нужно полоть рис, поэтому лишь стоял в этой воде в своей обуви, как тот баран из басен, стоял и держал в руках свою честь, то и дело выскальзывающую из рук, а дети вокруг продолжали смеяться над ним, продолжали говорить какие-то обидные вещи. И тогда принц разозлился и топнул ногой: — Чего гогочете, как лошади?! Глупые, скажите лучше, что мне делать, чтобы я мог помочь! И тут снова по рисовому полю покатились волны смеха, умирая где-то вдалеке, у самой вершины горы. Юноша продолжал непонимающе смотреть на ребят, прося помощи хоть у кого-то, но все они тут же позабыли о том, что хотели водить дружбу вечную с тем, кого похвалил Намджун, ведь на одном только таланте далеко в этом мире не уедешь. Рисовать можно прекрасно, только краски и холсты нужно за что-то покупать. Разве можно крестьянским мальчишкам объяснить, что некоторые люди никогда в своей жизни не работали? Да они съедят такого человека своими словами едкими заживо! Сокджин посмотрел по сторонам и опустился к воде, но совсем не мог понять, что он должен был увидеть в мутном зеркальце с красным глиняным оттенком. Его так и разрывали эти ужасные чувства, словно вот-вот его убьет какая-нибудь ветка, жук какой укусит за шею и превратит в монстра. И как эти дети могли так спокойно что-то делать? Принцу было страшно даже коснуться чего-то под своими ногами. И тот самый лучший ученик — как выяснилось позже, звали его Бао — не мог упустить возможности поглумиться над несчастным, опозорить его еще больше. Мальчишка набрал в руки грязной воды и тут же выплеснул все это на шелковые волосы принца, улыбаясь и начиная вдруг злобно смеяться. Юноша наклонился и закрыл голову руками, пытаясь защититься от нападок, а глупый ребенок, перетерпев всю свою зависть, тут же набрал в руку глины и размазал всю эту вязкую жижу по белоснежной чистой коже, заставляя и других мальчишек начать смеяться и выкрикивать: «Демон! Демон!» Всем было весело, только по щекам Сокджина скатились горячие слезы. Но плакать при других — гиблое дело, плакать при тех, кто посмел над тобой смеяться, — смертельный приговор, поэтому он тут же поднялся и набросился на Бао, начиная тоже обливать того и пачкать лицо грязью. Другим детям не понравилось такое поведение гостя, поэтому они решили тут же поддержать своего друга, накидываясь на нового ученика и начиная запихивать тому под одежду червей и лягушек. И такой пронзительный крик раздался, что все деревья пошатнулись, а полевые мышки спрятались и задрожали в своих норках. Кто-то из мальчишек задел нос несчастного принца, из-за чего у того вниз по лицу начали бежать ручейки крови. — Странно, что она не голубая, ха-ха! — засмеялся Бао, но в этот раз смех его никто не поддержал. Сокджин прижал руки к носу и осел на землю, пытаясь сдержать свои слезы и обиду. Разве он такой плохой? Чем он заслужил такое отношение к себе? Юноша совершенно не понимал этого, а глупой обиде никак не объяснишь, что таким взрослым уже нельзя плакать! Ах, ну что за напасть! Слезы сами лились из его глаз, щечки сами покраснели, а кровь так и продолжала стекать вниз по подбородку. Бао вновь завел свою шарманку, начиная то издевательски тягать принца за волосы, то еще что-то говорить, а остальные дети лишь недовольно отвернулись от того, кого защищали еще недавно, потому что шутки шутками, а ранить своего товарища — дело мерзкое и подлое. Их здесь учили видеть красоту, а не делать другим больно, поэтому некоторые мальчишки даже попытались отмыть волосы несчастного от глины, но тут на всех в миг легла тяжелая тень монаха. — Что тут произошло? — строго спросил он, складывая на груди руки и начиная недовольно топать ногой в ожидании хоть каких-нибудь объяснений. Все замолкли, начиная снова заниматься рисовым полем, а Бао отвернулся, не желая признавать свою вину. В этой тишине горькие всхлипы Сокджина стали слышны еще сильнее, но Намджун не хотел вот так вот поощрять чужую слабость, он хотел узнать всю правду, поэтому выхватил из толпы своего любимчика и отвел подальше от людских глаз, чтобы выслушать сначала его историю. И ребенок все мялся, жался, совсем не говорил ничего точно, иногда лицо его даже искажала злобная усмешка: ему понравилось обижать несчастного, ему понравилось делать другому больно. Так не должен был делать тот, кто обучался в храме. Мужчина одарил ребенка разочарованным взглядом и щелкнул того по носу: — И что же ты мне хочешь сказать? Что чужие слезы можно оправдать твоей завистью? — А что? Чего он пришел сюда, ничего не умея?! — возразил мальчик, но тут же виновато опустил голову вниз и добавил уже шепотом: — Простите… — Вот ведь глупый ребенок, — вздохнул художник, — может, это станет тебе уроком. Вернувшись к детям, Намджун осторожно подошел к перепачканному принцу и тихонько потянул его за руку, замечая, как ручеек крови бежит из его носа. Тяжело вздохнув и строго посмотрев на детей, мужчина назначил ответственного и сказал, чтобы все вернулись к закату, даже если еще не доделали: он ненавидел заставлять детей работать слишком много. Усадив несчастного Сокджина к себе на спину и крепко обхватив его ноги, монах направился вниз по склону, к реке, опоясавшей его храм. Дойдя до берега, художник осторожно опустил ребенка на мягкие травы и достал из кармана тряпочку, смачивая ее в воде и вытирая чужую кровь. Принц весь раскраснелся то ли от стыда, то ли от злости, то ли от слез, но смотрелось это так, как смотрелась бы раздавленная клубника на мраморе. Намджун осторожно отмыл чужие волосы и заставил своего нового ученика раздеться, чтобы вымыть еще и одежду, снимая с себя верх и отдавая ее Сокджину. — Что ж ты так? Нельзя плакать, когда над тобой смеются, — по-доброму сказал старший, вытаскивая червей из рубахи, — так ты их только раззадоришь. — А я и не плакал! — гордо заявил он, вновь стирая горячие слезы. — Что, совсем-совсем не плакал? — Абсолютно! Это этот дурак Бао рыдал, как девчонка, а я такой ерундой не занимаюсь. — Ну понятно. Мужчина улыбнулся, приближаясь к принцу и только теперь замечая, насколько же он красив. Понятное дело, здесь, среди крестьян, такой красоте места не будет, но ведь всегда есть исключения, верно? Художник заправил его непослушные волосы за ушки и начал растирать его нежные руки, чтобы тот случайно не простудился от таких игр. Кровь, наконец, остановилась, но лицо юноши раскраснелось еще сильнее, потому что тот, чьи картины он так любил, теперь был так близко, даже слишком близко, а руки, те, что рисовали портрет его умершей матери, теперь касались его лица. Оттого юный Сокджин и смутился, надувая губы и глядя вниз. — А что это у тебя на шее? — вдруг спросил Намджун. — А? — он тут же посмотрел на болтающуюся ракушку. — Да ерунда какая-то, не помню уже, откуда она у меня. Выбросить надо. Сорвав белоснежную раковину со своей шеи, юноша незамедлительно кинул ее подальше, почти на самую глубину, чтобы та ему больше никогда не напоминала о прошлом во дворце. Прошлом, где ни его, ни брата не научили базовым вещам, чтобы никакие крестьянские дети не смеялись над принцем. Свалив всю свою злость только на отца и на его верного пса Юнги, мальчик наконец смог улыбнуться, потому что в его драгоценном настоящем у него был самый лучший защитник. Ким Намджун.