LI(f)E

Люди продолжали один за другим скандировать имя. Они кричали: «Чон Чонгук». Кричали, а сердце замирало в неистовой радости, словно имя это, забытое на долгие века, наконец, достали из-под земли, позолотили и украсили драгоценностями. Каждое утро мещане собирались на главной площади, чтобы воздать честь тому, кто спас их от гнета безумного ребенка. Последнего же они проклинали самыми страшными словами, приписывая ему чуть ли не дьявольские качества, но этот несчастный спал и не слышал ничего, ни одного скверного слова. Теперь над ним в вечной колыбельной изворачивалось небо, а сам он маленький лисенок, уснувший на льдине. И как люд воздавал почести своему новому королю, так сам монарх приходил на чужую могилу, принося сложенные из рисовой бумаги цветы, ведь все же в нем было слишком много этой хриплой, промерзлой доброты. И даже сейчас, слушая свое имя, разветвленное на все четыре стороны, он не мог улыбаться, глядя на то, что уничтожил. Юноша вздохнул и поклонился своему извечному врагу, находя в этом некую панацею освобождения. В последний раз взглянув на курган, Чон направился в тронный зал, где его уже ждали советники, не успевшие спрятаться в свои свинячьи амбары. Жуки навозные и моль — вот, что видел перед собой юный правитель. Первые все что-то шептали себе под нос, а слова их терялись в длинных свисающих бородах, в грязных волосах, заплетенных в нераскрытые бутоны мака, вторые вертелись в своих дорогих нарядах, пытаясь быстро-быстро переобуться и принять такой вид, чтобы каждый здесь знал, в какую королевскую семью верит сердце. Тревожно выдохнув и спрятав свою дрожь, Чонгук встал перед троном, оглядывая просторы знати — и одному телу здесь не было места. Юноша не видел ни горящего огня, ни страха — одна только пустота воцарилась кругом, словно завладевая этими маленькими никчемными душами. Мужчины въелись в свои места, мечтая прямо сейчас сожрать каждое слово монарха, ведь они золото, они спесь душевная и магия сказки. Только вот сам Чон не был намерен смотреть на подобное безразличие, поэтому задал свой первый вопрос: — Готовы ли вы служить мне и верить в меня во что бы то ни стало? И каждый отчаянно закивал, страшась уничтожить свое имя неверным ответом, но сейчас, перед лицом этого правителя, этого воина ни одна связка букв не имела значения. Для него важнее всего в этом мире было прямо сейчас увидеть истинное желание подчиняться его воле, оное, как ни ищи, в этих заплывших от жира глазках не найдешь. Все такие же свиньи восседали на этих местах, выжирая все возможности и выбрасывая отходы в кипящее масло — вот оно, это и есть их сила. Торговля человеческими мечтами и душами — их предел, только вот в планах нового короля была безграничная справедливость. Ее не могут получить те, кто и вовсе никогда не был угнетен. Сплетаясь и распадаясь воедино, они жили в своем мирке, зная лишь свою собственную волю и свои истинные желания. Чонгук скривился, видя, как они упорно продолжают кивать даже после стольких минут молчания, из-за чего тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой. Самые главные крысы начали тут же стали что-то шипеть и пищать, накручивая свою шею на мерзкие хвостики — их остановил лишь смешок короля, неловко оброненный на все эти пылкие речи о поддержке и политике, об истории и ярости — глупый лепет. — Готовы ли вы отдать часть своих земель и уменьшить дни работы крестьян? Тут уже даже самую последнюю крысу одолело отчаяние, но, влекомая своей жаждой Достоевского, знать вновь положительно закивала, точно в такт друг другу, словно они репетировали это всю ночь, дабы прийти сюда и выкрасить память о себе в лице нового короля. И все они будто бы уже забыли, как этот же человек с улыбкой снес голову такой же свинье, как и они сами. — Я не готов! — вдруг закричал один из них, начиная свою виноградную песню. — Не готов и не буду! С чего я вдруг должен подчиняться тебе? Иди на свои земли, в свое разрушенное королевство! Там и найдешь свою власть, а здесь ты никто! У нас есть еще один наследник, найдем его и сюда поставим, пусть управляет! Никто из Чонов указом мне не станет. Мужчина, так звонко прокричавший это, вдруг оробел, теряя и всю мощь своего голоса, и даже этот огонек в глазах, когда в сотнях других он увидел гноящуюся злобу и трусость. Но стоило ему только взглянуть на короля, как все это в миг разбилось, падая на землю и разрезая в кровь ноги. Глупый аристократ засмеялся, пытаясь хоть как-то сгладить все свои слова, но Чонгук, уже сделавший все свои выводы, лишь улыбнулся ему, улыбнулся и щелкнул пальцами. Сначала ни одна крыска и ни один жук не поняли, что последует за этим деянием, но уже через секунду смерть ворвалась в зал и, растолкав всех, поцеловала монарха прямо в губы — кукушка отбила им ритм. И стражники, присягнувшие на вечную службу своему полководцу, тут же бросились в свой пляс: мгновение — их мечи пронзили чужие глотки, секунда — глаза их вылетели наружу, отражаясь один в другом и друг друга не видя. Элита для самых нищих. Сейчас, перед лицом смерти, каждый из них был слаб и ничтожен. Юноша улыбнулся, щелкая пальцами снова и останавливая этот кровавый танец. Оставшиеся в живых жучки запищали жалобно, прижали к себе лапки и тут же зарыдали от горя, вспоминая каждый свой грех и вымаливая прощения у всех, кого только рассудок их смог вспомнить. Но жидкому богу не укажешь ни путь домой, ни дорогу в Рай, ведь за ним — пустота, ведь ничего и не может быть. За печалью — смех, за смехом — печаль. В мире все циклично, а там, где круг сам себя не множит, не может быть жизни. И то, что сейчас Чонгук, познав все ужасы крестьянского быта, стоит здесь, а те, перед кем ему приходилось унижаться, кто поверг его мир в хаос вещей, под ногами молят о спасении — закономерность. Парадоксами пестрит лишь время, но здесь оно остановилось под тяжестью взгляда короля. — За эту ночь я все узнал о вас и об этом совете. Вы не орган управления, вы даже не люди, — кивнул сам себе правитель, — сколько же страшных деяний вы совершили? Сколько раз сыграли со своей совестью? Слушая рассказы, мне становилось страшно, а правду я точно вижу. Вы не достойны ни своего звания, ни жизни. Так умрите за все то, что совершили, ибо я не намерен под своим крылом скрывать преступления. И вновь танец, вновь одинокая песня и поцелуи смерти. И каждый раз — смертельная трель, только теперь даже эта натянутая на струны душа не рвалась, а звучала дивно в пространстве разбитого часа. Чонгук присел на трон, глядя, как каждый его солдат безжалостно уничтожает никому не нужных аристократов, готовых присягнуть на верность даже солнцу, упади оно на землю, даже змейке, выползшей из тьмы и точно наносящей удар в самое сердце. Юноша слегка улыбнулся, но и низко поклонился очищенным душам, взлетевшим вверх вместе с всей той болью и застоявшимся криком. — Теперь моя очередь решать, кто будет на вершине, — прошептал король и поднялся с места, пожимая руки своим солдатам и забирая всю эту кровь на свой счет, — смотри на меня, отец, я пронес любовь к тебе до самого конца. Закончив здесь, Чон направился в город пешком, в легких одеждах, чтобы прочувствовать этот осенний холод под своими ребрами, чтобы каждый здесь знал, что он отныне ничего не боится. И сейчас юноше явно казалось, что это и есть истина. Солнце ласково целовало его щеки, облака обнимали путника, и это золото то и дело касалось его кожи, отражаясь драгоценными камнями в молочном океане. Уголки губ, словно обкусанные шмелями, растянулись в самой яркой усмешке, ведь сейчас весь мир, казалось, лежал у его ног, целуя руки в желании отдать и сердце, и душу. Только Чонгуку ничего из этого не хотелось, ведь все это правитель должен сожрать и выплюнуть, себя обнажить и вывернуть кости наизнанку, но для воина самым важным было другое — счастье каждого. И даже если это невозможно, это и есть его цель. Мудрый правитель, готовый подарить своим верным людям покой — вот, о чем так долго молила земля. Но мир что тогда, что сейчас был глух к этому крику. Юноша остановился на площади, где его уже ждал раскрасневшийся люд. Их лица — услада, а их надежда — самый прекрасный шелк. Ах, завернуться бы в него всем своим телом оголенным, развернуться бы, расшириться и умножить сущность свою на десять таких вот земель! И вдохнуть бы этот сладкий шепот, обнять бы его руками — не было бы покоя. Старейшины, точно знавшие старые традиции, вышли вперед, окружая короля и забирая его корону, чтобы возвести свою надежду в статус и навсегда-навсегда полюбить его орлиный лик. Дыхание перехватило, а в глазах защипали слезы — такое долгое ожидание победы дало о себе знать, наконец выливаясь солеными реками вниз по скалистым щекам. Сам поцелуй природы, его величество. — Я клянусь служить вам вечно, — прошептал Чонгук и тут же добавил громче: — Я клянусь стать вашим слугой и подарить каждому, даже самому бедному землю, чтобы вы смогли смотреть вперед с гордо поднятой головой. Какие бы враги нас ни ждали, сколько бы проклятий ни слали небеса, я буду с вами и в голод, и в мор! — И за это мы называем тебя своим королем, — строго сказал старик, надевая корону и с усмешкой видя, как по-детски подрагивают плечики правителя. И здесь уже глупый волчонок не смог сдержаться, поднимаясь и тут же обнимая всех вокруг, да так крепко, что несчастные кости несчастных стариков еле-еле не треснули под напором сильных рук. И слезы сами постыдно катились по щекам от такой безутешной радости. Король поцеловал каждого младенца и сам обернулся тем мальчиком, смотрящим на падение своего драгоценного королевства. Люди послушно срезали флаги, поджигая все символы семьи Ким, но Чонгук, смотря на это, мог лишь незаметно плакать, роняя эти самоцветы на землю и растворяясь в собственной памяти. Еще недавно на его глазах все рушилось, а дворец его детства, слетев со скалы, рухнул в океан, утопая в своей печали вместе со всем, что было дорого тому мальчишке, готовому вечно играться с белочками в вишневом саду. И теперь он был здесь, в короне, теперь он смотрел на все это чудо и все еще не мог поверить, что справился. Не мог поверить, что тот, кто был лишен всего, наконец, вырезал свое имя на небе. Смахнув эти глупые слезы, он улыбнулся и, низко всем поклонившись, отправился обратно во дворец, неспешно проходясь по расцветшим улочкам и вдыхая сладостный запах победы. Его победы. Ничьей иной. Вернувшись в свой новый дом, юноша направился в бывшие покои сбежавшего принца, где на мягких перинах спал его маленький ангел. Сейчас Чонгук был так безмерно счастлив, что, только увидев белоснежный лик, тут же нежно улыбнулся, роняя себя на колени перед этой огромной силой. Чимин в блаженном спокойствии осязал свои сны, свесив одну руку с ложа и пальцами касаясь мрамора. Как же можно глаза свои хоть на секунду отлепить от этой неистовой красоты? Сейчас, когда сердце так болезненно сжималось от счастья, юноша мог лишь смотреть на это маленькое чудо и любоваться им. Руки его — солнце, король нежно водил пальцами по сахарным плечикам, смакуя каждое прикосновение у себя под кожей, там же, где и жила эта странная, ничем не объяснимая влюбленность в такого смелого мальчишку. Белоснежные ресницы слегка подрагивали, а встревоженный болью рассудок то и дело заставлял несчастного крестьянина тяжело вздыхать и мило морщиться. И Чонгуку не хотелось обесценивать чужую агонию, но стоило только этому маленькому носику сжаться, как все внутри вдруг разгоралось от такой дикой нежности, готовой вот-вот взорваться самыми сладкими поцелуями. Сам себе король сейчас напоминал такого глупого ребенка, впервые увидевшего сон новорожденного котенка: все так же сияли его огромные карие глазки, все так же нарциссы под кожей набухали и лопались, а небо казалось непостижимо огромным. Чон стоял на коленях перед этой красотой, молясь, чтобы она не исчезла, не разбилась — так страшно все это вновь потерять. Чем больше счастья скапливалось в сердце монарха, тем страшнее ему становилось, тем страшнее было упустить и этот прекрасный лик, и эти крики народа, и это далекое, утопившее в себе все стихи море. — Мой король, — сладкий, слегка хриплый шепот тотчас же вырвал правителя из его тяжких дум, — слишком роскошный прием для меня… — Вовсе нет, — тут же улыбнулся юноша, — как раз тебе под стать, я бы сказал, что я еще и в долгу перед тобой. — Глупости, — надулся мальчишка, отворачиваясь и пряча в своих руках улыбку, — я же крестьянин обычный, что ты такое говоришь! Ой… Вы? Ах, черт, я запутался… Сладкий шелест и мягкие щечки, самое главное чудо. Чонгук, до краев заполненный этими светлыми чувствами, не выдержал больше этой истомы, набросился на этого котенка и тут же крепко сжал это ледяное тело в своих объятиях, не зная, как выразить всю ту любовь и всю эту нежность, что накопилась внутри. Он не знал, как объяснить ему, насколько душным было его прошлое, и как же теперь ему дышится вольготно, словно он своим легким подарил настоящую утопию. Мальчика сначала смутился, покраснел, но после засмеялся звонко и сказочно, позволяя слишком нежному зверю орудовать над своим сердцем. Глаза стали волками, они вгрызались в снежную бурю и разрывали ледники, а сам король то и дело пытался надышаться этим сладким ароматом, пытался вслушаться в тихий стук чужого сердца и высчитать ритм, чтобы навечно татуировкой согреть его у себя под крылышком, отбивать его всякий раз, когда ужас незаметно подкрадывался сзади и воровал кислород. Монарх не мог остановиться, исследуя каждый сантиметр этой снежинки и целуя каждый шрам. Солнце в тихой печали оголяло тело Чимина, позволяя этому молочному морю влюбить в себя еще сильнее, подчинить и вырезать имя свое рядом с короной. — Весь тот город был сожжен, — тихо начал мальчишка, отрывая от себя руки правителя, — ваши люди спасли меня, боясь оставить вас в несчастье. Меня спасли, а сами заживо сгорели, мой король… Я слышал их крики. — Они пали жертвой, я помолился за каждого, но я счастлив, что ты вернулся, без тебя мне бы действительно не было счастья. — Не лгите себе, умоляю. Крестьянин вдруг отвернулся, поворачиваясь спиной к солнцу и чувствуя, как яростно оно выжигает его кожу. Король тут же нахмурился, не решаясь коснуться дрожащего от нахлынувших воспоминаний актера, лишь тихонько, почти незаметно подкрался ближе и позволил горячим слезам падать на свои, истертые до крови ладони. Они оба прошли через многое, поэтому даже сейчас счастье казалось им некой тайной, спрятанной за семью печатями, раскрыть которые не представлялось возможным. Пальцы легонько дотронулись соленых щек, дотронулись и нежно, почти невесомо смахнули слезы, так и бегущие в бессовестном рвении дальше и дальше. Чонгук осторожно поднялся с колен и присел рядом, целуя свое счастье в оголенные плечи и вдруг начиная шептать: — В детстве, когда купцы высадили меня на берег, я остался совершенно один и завел себе дружбу с цветами. В то знойное лето я узнал, что такое одиночество, оно живет прямо здесь, — он оставил кроткий поцелуй на макушке мальчика, — и здесь оно умирает. Слушая ветер и наблюдая за тем, как увядают мои друзья, у точно узнал, как выглядит боль, но теперь я здесь. И я точно знаю, кто ты, а кто я, посему я не прошу тебя любить меня, не прошу ответа, но хочу, чтобы и ты, и сердце твое разбитое знали, что даже в самом жутком кошмаре я пронесу эту влюбленность с собой. И не позволю ей умереть. — Складно, красиво говорите, только деяния должны быть за словами, не поцелуи и не обещания, — не поворачиваясь ответил крестьянин, — ваше детство научило вас слушать природу, но слушать нужно людей. Я научился этому, но не научился доверять. Такая вот выученная жестокость, мой король, боюсь, что не могу доверить вам свою душу. Мне страшно. Король кивнул, отстраняясь от чужого тела и погружая комнату в это смутное одиночество. Так они и сидели, страдая от собственной глупости и страшась сделать первый шаг, между их сердцами — холодное молчание, горными хребтами разрубившее землю. Чонгук тяжело вздохнул, заглядывая в печальные алые глазки, но, понимая, откуда эта тоска взялась, вдруг вытащил свой отцовский ножик и разрезал свою ладонь, снимая корону и выливая свои красные слезы на застращавший в центре изумруд. Чимин тут же подскочил на месте и попытался отговорить глупого воина делать такие громкие заявления, но больному сердцу не прикажешь. Для него не существует границ, посему солнце в орлиных глазках отразилось страшной, разрастающейся, словно чума, любовью, а уста уже вырвали из горла слова: — Клянусь, я буду вечно любить тебя. — Ну что за глупости, — снова прошептал мальчик, но все его возмущение тут же было заглушено чужим поцелуем. — Хоть ты и не веришь в обещания, я буду держать эти слова до самого конца. — А что если я предатель? Что тогда? — Ты не можешь им быть, хватит, я смотрю в твои глаза и вижу то тепло, оное ты и хочешь отдать мне, но боишься. Я все вижу, ведь и в себе есть очень многое от тех диких нарциссов — ты такой же красивый. Юноша точно увидел, как доселе белоснежные щеки покрываются пунцовым мерцанием, увидел и не смог сдержать этой глупой улыбки, сжимая смущенного мальчика в своих руках и покрывая его кожу своими поцелуями. Хотелось встречать с ним все рассветы и все закаты — пусть люд думает, что хочет. Хотелось подарить ему все солнечные блики и каждый океан в этом мире, свои легкие, почки, печень — все, что только могло быть ценного в организме. Чонгук и сам не понял, когда он влюбился в эту снежинку так сильно, но сейчас, обнимая его, он точно знал, что просто не сможет его отпустить. Пусть сейчас он и любил его сильнее, чем вчера, завтра он будет любить его еще больше, с каждым днем заплетать себя в косы этого одинокого сознания, чтобы осой садиться на сладкие губы и умирать от их нежности. — Я знаю, где находится принц, — на выдохе прошептал Чимин, — мне сказали твои люди. — Тогда я обязан убить его, но… Я чувствую себя таким грязным из-за этого. — Ваше величество, — актер вдруг взял лицо короля в свои руки и озарил его своими красными змеиными глазками, — вы должны быть сильным теперь. — Верно, я должен, — словно загипнотизированный, кивнул монарх, вновь сливаясь в страстном поцелуе со своим вечным возлюбленным.

***

— Ты говоришь, что нет любви во мне, — шутливо прошептал Чимин, сидя среди королевских хором такой маленькой одинокой змейкой. И пока этот мальчишка сидел оголенный, обнаженный в своих настоящих чувствах — на устах сияла улыбка — и своих настоящих думах, Чон Чонгук, новый король этих земель, на всей скорости летел вместе с огромной армией позади, летел к своему последнему врагу — Ким Сокджину. Время забавная вещь, для каждого оно свое и для всех — разное, но все равняются на одно, словно люди обезумели и, несмотря на неумолимое движение к хаосу, решили выстроить мир в соответствии со своими идеями равенства и справедливости. Только честно ли это по отношению к бесконечности?.. Юноша не мог думать об этом, несясь на огромной скорости как можно дальше, к нефритовому храму, дабы нанести свой последний сокрушительный удар, после — сладкий поцелуй со своим возлюбленным и абсолютная власть, дальше — счастье безграничное, беспредельное. Он не мог позволить себе остановиться, даже если сердце его ныло и дрожало в ожидании встречи с еще одним наследником трона проклятой семьи. — Но разве я, ведя войну с тобою, — продолжил крестьянин, поднимаясь и, как и истинный паяц, начиная кружиться в воздухе на потеху только-только выступившим гнойникам звезд, — Не на твоей воюю стороне? И не сдаю оружия без боя? И пока огромная конница неслась сломя голову к храму, там, внутри рождалась самая настоящая искренность: Намджун осторожно гладил волосы своего возлюбленного, смело целуя это чело и впервые вырисовывая на своей картине чужое имя, впервые даря ей название, но тайное, скрытое, ведь смысл двух заглавных букв разгадать сможет не каждый, а увидеть в этих милых спящих чертах королевский лик — задача вовсе не для простого люда. Сейчас мужчине казалось, что никто и никогда не найдет их здесь, на поляне их маленького скромного счастья, ведь вокруг — ни души, только вороны летали, кружась над ними, словно над мертвыми. Стена черного леса защищала влюбленных от чужих глаз, а криков и шума деревни они давно уже и не слышали, позабыв обо всем на свете: и об остальных детях, и о своем прошлом, и даже об этой нависшей над ними терновым венком опасности. — Я так люблю тебя, — прошептал монах, обнимая принца еще крепче, чтобы у того из легких вышли все эти укутанные в пеленки кошмары, — до тебя, кажется, я всегда был так одинок… — Я тоже, — улыбнулся юноша, — я не знаю никого, кто бы любил меня так сильно, как ты, ведь даже мои родители были увлечены лишь образом, созданным у себя в голове, а не мной. Я был вечно одинок, не видя ни в одних глазах этого медового тепла, но теперь я вижу. — Словно всю жизнь был слеп, верно? — Намджун приблизился к его устам и, не дождавшись ответа, накрыл их своими, сливаясь в сладком поцелуе. Любовь в тепле не измеряется, к сожалению или к счастью. У любви вообще нет какой-то меры, но, если бы об этом спросили саму старушку-землю, она бы вмиг рассмеялась, падая в пропасть от хохота, хватаясь за свой несчастный желудок мирового океана и плача от этой глупости; только в таких вопросах все ждут настоящего ответа, а не смеха, красного и искрящегося. Посему ответ очень прост: любовь измеряется лишь в поступках и не измеряется всецело вовсе — такой вот парадокс. Сейчас этим возлюбленным было наплевать, ведь впервые они нашли друг друга и впервые перестали быть настолько одинокими — это стоило и сотни звезд, ведь ужас пространства без цели понять может лишь тот, кто прошел через эту пустыню — остальные лишь гадать могут. Но время для каждого было свое: здесь, в храме, оно неслось плавно, тихо, как походка одинокого лося по своим разрушенным просторам, а там, в плоскости леса в унисон со стуком копыт, оно бежало, как кровь бегает по организму, разжигая все вены на руках и заставляя клыки выделиться из-за тонких обветренных губ. Король точно знал, что делает, поэтому пытался по дороге выплюнуть всю свою доброту, чтобы больше никого и никогда не пожалеть, ибо оступившись сейчас, прощения ему уже не будет — одна только смерть. Поэтому, прокричав что было мочи, он развернул конницу в сторону, точно по направлению к священному месту — он здесь все уничтожит, чтобы и этот выросший в тепле и заботе мальчишка смог увидеть крах всего, что он когда-либо любил. Сейчас, влекомый чужими идеями, юноша безумно хотел показать и этому принцу, что такое настоящее отчаяние, он хотел, чтобы перед смертью этот идиот насладился сполна, чтобы он захлебнулся в слезах своей памяти. И только Юнги, ослабленный от страшного сна, мирно спал на своей ветке дерева. И как бы бесполезное сознание ни боролось с этими чувствами, сейчас он ничего не мог с собой сделать: тело ныло и извивалось в этой безутешной тоске, руки тряслись, а сердце то и дело наливалось кровью и кашляло, выплевывая свои мечты. Жар сковал воина, превращая его в слабого мальчишку и пряча шкуру монстра куда подальше. Для него время текло тревожно, словно расстроенная скрипка, но стоило обеспокоенному вою волчонка коснуться ушей своего хозяина, как чудище внутри проснулось и сломалось от истошного крика. Мин тут же спрыгнул на землю, прислоняясь к земле и вслушиваясь в этот вопль — идущая разом конница всегда напоминала ему истертый в порошок крик. — Вступал ли я в союз с твоим врагом, — продолжал Чимин в замке, кутаясь в золото, — люблю ли тех, кого ты ненавидишь? Вот уж для кого что ни песня — танец, что ни жизнь — шутка! Вот уж по ком колокол-то стучит! Этот мальчишка был в настоящей безопасности, глядя на свои прекрасные черты в отражении мрамора, а в это время в гости к несчастным вдруг постучался ноябрь первым снегом. Из королевских хором он выглядел так, как выглядели бы булыжники в короне, но в лесу, около храма, казалось, нет ничего прекраснее этих тихих замерзших слез. Монстр тут же забрался выше по дереву, чтобы точно увидеть отсюда, когда же к нему в объятия упадет эта огромная ноша, но, заметив это огромное черное пятно, единственный уцелевший глаз тут же расширился и выпал: такую огромную армию он еще и сам не видел в мирное время. И все только для того, чтобы забрать слабого принца, назвать которого «врагом» побоялась даже бы муха. Король же считал иначе, отчего-то точно зная, что именно такое количество ему и нужно было взять, чтобы выиграть в этом сражении. Потому что Чонгук точно знал, что рядом с Сокджином будет и монстр, а монстра в его случае взять можно только количеством. Бывший полководец тут же перевел взгляд на поляну, где множилась влюбленность двух художников, перевел и на секунду лишь закрыл глаз, унимая жар своего тела и тут же срываясь с места. Он бежал так быстро, как только мог, но и этого не хватило — король оказался быстрее. Вскоре конница уже видела храм перед своими глазами, улыбаясь и хищно посмеиваясь, отчего у юноши сердце убежало в пятки: он не сможет спасти всех. Он не сможет спасти этих детей, мирно играющих в своей хижине, он не успеет спасти даже себя — не может один безоружный монстр справиться с вооруженной армией с въевшейся им в разум надеждой. Спрятавшись в кустах, Юнги с болью наблюдал за ходом безжалостной истории. Армия быстро разрушила ворота храма и через пару минут уже орудовала в священных владениях мечом и бесчестьем. Солдаты забрались в домик учеников и начали рвать на куски каждого — их крики заполнили все небо, облака пропитались ими и еще сильнее заплакали. Падая на разгоряченную землю, снег тут же таял, словно его и вовсе не было, но Чонгук, словно не замечая этого, на секунду отвлекся от всеобщего кошмара, ловя снежинки своими ладонями. Заметив это, Мин решил выстрелить ему прямо в голову, но стоило ему только замахнуться, как выученные защите монарха солдаты тут же заслонили его величество. Тихо выругавшись, витязь решил забраться чуть выше, чтобы попасть стрелой точно в чело этому наглецу, однако и здесь его ждала неудача — стрелки королевские быстро рассекретили своего тайного врага, запуская в него свои острые, выточенные стрелы. Никто бы уже не успел убежать, но там, на поляне, еще цвело счастье, ведь лес заглушал чужие детские крики. Юнги оскалился и выскочил из своего укрытия, тут же убивая двух солдат и выхватывая их мечи. Чонгук улыбнулся, спрыгивая из седла и тут же глядя свысока на своего бывшего командира, такого, казалось бы, маленького и низкого, вовсе и не сильного сейчас. Король прекрасно видел эту болезненную тряску рук и пунцовые щеки — тело его противника находилось в темнице страшной болезни, посему честной битвы здесь и не могло быть. Снова. На секунду Чон даже подумал, что это несправедливо со стороны звезд, но лик его возлюбленного так ярко появился перед глазами, так ярко, что бывший принц тут же и ослеп, наполняясь своей ненавистью: перед ним был человек, голыми руками вырвавший сердце его драгоценного отца. Теперь они оба должны были узнать, кому благоволит ход истории. Чонгук достал и свой меч, начиная битву. — Прости, но такова судьба, — громко сказал правитель, — нашей вины здесь нет. Будь ты на моей стороне, я бы дорожил тобой как зеницей ока, но ты воюешь на стороне моих врагов. — Не проси прощения у меня, — строго ответил Мин, — кто же знал, что в рядах окажется крыса. — У меня были свои причины лгать, у тебя — свои причины сражаться, поэтому… Юноша не успел договорить, когда их обоих отвлек жуткий детский крик. Солдат разорвал тело вырывающегося ребенка своими же руками, отходя в сторону и роняя изуродованного мальчишку на землю, а этот вопль так и застыл в пространстве, застыл в каждой частичке только-только выпавшего снега — ноябрьские холода схватили солдат за шею, вырывая из них это жуткое безумие. Чонгук приказал никому не вмешиваться в их битву, только Юнги, осмотревшись снова, сражаться не захотел. Он тут же вскочил на колонну, забираясь по ней на крышу и ловко убивая лучников. Одному из них достался удар в челюсть — лезвие разрубило голову надвое, второму монстр разорвал сердце, насквозь пронзив его клинком. Забрав их лук и стрелы, витязь попытался сражаться с остальными солдатами, но в один момент тело его так ослабло, что тут же свалилось на колени. Он чудом не получил удар мечом по спине, увернувшись и прокатившись по земле, но стоило ему только встать на ноги, как огромная армия окружила его живой стеной без малейшего зазора, в их руках — копья, в глазах — ненависть к убийце всего народа. — Здесь нет принца! — закричали те, что исследовали главное здание храма. — Отправьте те три отряда на разведку территории! — подняв руку, приказал Чонгук, глядя на запертого в клетку монстра. Услышав последнее, юноша оскалился еще сильнее и, казалось, разбудил в себе настоящего демона. Юнги мгновенно присел на землю и отрубил ноги не успевшим среагировать солдатам: у него не было времени больше находиться здесь. Король не успел даже подбежать к этому монстру, как тот уже скрылся в листве, уносясь к той помноженной на влюбленность поляне. Еле-еле выглядывающая из-за облаков луна освещала только этот маленький островок любви, словно специально выделяя его для волка — витязь слышал этот жуткий смех неба над его горем. Все происходило слишком быстро — он не успел даже добежать до своего драгоценного принца, как несколько солдат уже выскочили на его пути, разрезая его кожу своими мечами, но даже эти глубокие раны не смогли бы остановить настоящего полководца. Мин тут же сгруппировался, разбрасывая этих тварей в сторону и тут же уничтожая их точными ударами по горлу. Выдохнув раскаленное отчаяние, он побежал дальше, оказываясь на этом залитым сиреневым поле молочном. Вокруг — тишина, сладкая, липкая, словно мед. Она окружила влюбленных, не заметивших в своем счастье, как их мир начал разрушаться, распадаясь на маленькие кусочки. Воин точно знал, что король будет делать и с ним, и с принцем, точно знал, что его любовь не сможет вытерпеть этого унижения, поэтому поднял голову и дрожащими руками натянул тетиву. Намджун, заметив этот отчаянный взгляд в стороне, сразу же понял, что случилось, но вот мальчик в его руках был так окрылен своими чувствами, что ничего не мог заметить. Мужчина обнял его крепко-крепко, крепче, чем когда-либо, даря этот прекрасный поцелуй, расцветший на губах подснежниками. Сокджин был так счастлив, что улыбался — он ничего не слышал, в ушах его выросла спасительная глухота. — Я люблю тебя, — прошептал монах, прижимая его еще крепче. — Будь счастлив, — промолвил Юнги, закрывая глаза. Руки натянули тетиву еще сильнее, а стрела, обуянная безумием, окончательно слетевшая с катушек, со свистом понеслась дальше, врезавшись прямо в сердце в сердце принца. Он умер быстро, не почувствовав ни боли, ни страданий. Монстр подарил ему самую сладкую смерть — смерть в поцелуе с возлюбленным. Подарил и рухнул на колени, начиная кричать от боли. Теперь у него ничего не осталось в этом мире. Теперь ему не за что было сражаться. Надеясь, что его сокрушительный удар пронзил оба тела, воин на ватных ногах поднялся, но из уст его тут же вырвался самый страшный шепот. Намджун, почти целый, но совершенно точно живой, держал на руках своего мертвого возлюбленного и смотрел на свое отражение в этих опустошенных глазках. Юноша вновь подорвался на ноги, натягивая и вторую стрелу, но не успел он и вздохнуть, как солдаты уже настигли художника, уводя его к черную пелену леса. Монстр обернулся: перед ним стояла все та же огромная армия, сотни человек, смотрящих с такой дикой ненавистью, что и словами не передать, не написать в хрониках — не все можно объять пером, не всякое человеческое слово способно выразить весь тот ужас, что порой происходит в этом странном, глупом и уродливом мире. Чонгук стоял во главе своего войска, стоял, с сожалением глядя на своего противника: в нем осталось лишь отчаяние. Король на секунду повременил, но, сделав шаг, был атакован подросшим волчонком. Животное бросилось ему прямо на руку, вгрызаясь в плоть и не позволяя этим грязным рукам коснуться его хозяина, но монарх без какого-либо сомнения вонзил свой меч в младое тельце, отбрасывая скулящего защитника в сторону. Юнги даже не двигался, не сопротивлялся, но его верный друг, даже несмотря на свою рану, вновь пополз в сторону правителя, скалясь и пытаясь уберечь своего же спасителя от верной смерти. И тогда в несчастном чудище проснулась настоящая ярость — глаз его загорелся, воспылал рябиной среди заснеженных земель. Чонгук тут же сделал шаг назад, видя, как в чужом теле закипает сила и боясь даже коснуться этого свинцового сердца. Солдаты же сами бросились на монстра всей гурьбой, нескончаемым потоком. И так же он уничтожал каждого из них, раздирая их глотки и рыча, словно зверь дикий. Смотреть на это было больно и страшно настолько, что даже король, доселе окрыленный своими мечтами, вдруг отступил, останавливая свое войско и опуская оружие на землю. — Тебе больше не за что сражаться, — тихо вымолвил правитель, — а от мести в твоем сердце не появится счастье. Просто сдайся, а мы подарим тебе легкую смерть. В том, что ты сейчас убьешь еще сотню, больше нет никакого смысла. Позволь себе отдохнуть. Позволь себе наконец быть настоящим собой, потому что монстром ты стал только ради защиты того, кого ты любишь. Потому что я вижу, что это не твоя настоящая сущность. Не бери на себя еще больше смертей, с тебя хватит. — Ты мне еще указывать будешь?! — закричал витязь, набрасываясь на короля, но, не успев вонзить ему меч в горло, остановился. Остановился, ибо теперь, когда его Сокджин мертв, все потеряло смысл, даже эта ярость. Он вдруг молча посмотрел на этот мир и резко переставил лезвие, чтобы разрезать свою сонную артерию себе же, однако Чонгук тут же голой рукой обхватил лезвие и сдержал этот удар. Когда два зверя встречаются в одной битве, в конце концов все заканчивается проигрышем обоих. Так и сейчас — никто ничего не доказал, они оба умерли. Юнги, лишившийся всего, окончательно ослабел, закрыв свой еле-еле уцелевший глаз и отдаваясь на растерзание солдат. Чон, наконец увидевший сквозь пелену своей любви устроенные им ужасы, тут же опустил голову, извиняясь перед своим отцом за такое безрассудство. А Намджун, связанный и разбитый, смотрел на свой горящий храм, отстроенный им же с таким трудом, с каким ни один крестьянин над рисом еще не трудился. Мужчина видел закат своего существования так ясно и так живо, что в какой-то момент ему даже захотелось рассмеяться. А Сокджин, сладко уснувший, так и не узнал ничего: ни о смерти своего брата, ни об этой безграничной любви, ни даже то счастье от признания твоего таланта. Его картины так и умерли вместе с ним — земля похоронила их в себе. И монах, потерявший свое единственное солнце, вдруг закричал от раздирающей грудь боли. Она паразитом выедала все в нем, все его тело, вгрызаясь отравленными зубками и заполняя сердце художника этим воплем. Все ученики замертво лежали на земле, первый снег покрывал их еще горячие тела, а весь смех тут же ушел из этого места, оставляя после себя только страх и отчаяние. Мужчина с ужасом понимал, что это все его вина. Он совершил ошибку уже тогда, когда позволил этому мальчишке войти в его храм. Тогда, когда позволил принцу забрать его сердце. Все эти смерти только на его совести. И от этого хотелось кричать, отчаянно, громко, но внутри осталась лишь тишина, поэтому он, словно немой в агонии, только хрипел, глядя на остатки своей памяти и с болью вспоминая, как хорошо здесь было когда-то. И как же ужасно здесь сейчас. Вскоре солдаты привели и Юнги, но даже посмотреть на этого несчастного воина Намджун не решился: такое страдание не объять глазами. Побежденное войско вело проигравших пленников. Чонгук, так и не посмевший победоносно поднять свою голову и возвыситься над миром, повел свою армию обратно в столицу, чтобы наказать предателей, но сейчас ни монстр в теле хрупкого мальчишки, ни известный мастер живописи не казались ему таковыми. — Этот мир такой неправильный, — прошептал он себе под нос, отворачиваясь от пленных и устремляя взор на столицу, где его уже ждал возлюбленный, — но конец у каждого один. А там, в главном городе этих земель, люди праздновали и отмывали косточки свои, прыгали и плясали, а среди них — главное чудо с рябиновыми глазками. Не знать Чимину о чувствах драгоценного короля, не слышать этой завывающей горем песни и не чувствовать тяжесть детских душ, смотрящих с неба, ибо все это — не его дело. Перед алой радужкой открывались иные виды: смеющиеся люди, с упоением сердца смотрящие на своего полюбившегося сориккуна, а последний — сама зима, неожиданно пришедшая в первый день ноября. Он паяц и актер, он самая живая фальшивка, мысли о которой сейчас являлись единственной причиной, почему сердце постаревшего за эти считанные часы Чонгука продолжало биться. — В твоей вражде понятно мне одно, — проговорил в заключение своей сценки мальчишка, радостно улыбаясь и выжидая аплодисменты, — ты любишь зрячих, — я ослеп давно. И как толпа разорвалась от оваций, потеряв свой рассудок, так сердца короля, монстра и художника умерли, похоронив друг друга под тяжелым грузом слов. А пронзенное чужой любовью сердце принца так и застыло в прекрасном юношеском теле, занесенное снегом. Ким Сокджин исчез, своей смертью ознаменовав крах своей семьи. Теперь уже вечный крах. А время неумолимо текло дальше.