Воля случая

      Я разглядываю сияющее серебряное кольцо, увенчанное бледно-голубым камнем с раковистым изломом посередине, стеклянным блеском оно отражает заброшенный бальный зал, который теперь больше походит на кладовую с огромными залежами забытых вещей, прикрытых шалью, которая, словно занавес, скрывает тайны своего наследия. Окна тут забиты досками, но те уже давно сгнили и, распространяя запах мха и разлагающейся древесины, впускают мертвенно бледные лунные лучи в комнату, свет падает на побитую плитку и отскакивает к зеркалу, одиноко стоящему в углу. Я аккуратно ступаю к нему, в сердце ютится чувство спокойствия, что не присуще для меня. Пыль застыла в воздухе, а мрак рассеялся, словно уступая мне путь.       На себе я ощущаю панье, подобие клетки для кур, поддерживающее юбку, украшенную воланами — гладкими зубчиками, собранными в складку и сборку, широкие каймы темно-зеленой атласной ткани покрываются отменными рисунками цветочных гирлянд и букетов золотистых оттенков, которые шелковистой дорожкой покрывают корсет и словно оттиск исчезают в подоле. Маленький лиф заканчивался баской. Узкие в плечах рукава расширились книзу, и из-под них показался второй пышный рукав. Несмотря на большой и громоздкий объем, платья легкое и плывет впереди меня, будто это я элемент гардероба. Казалось, что я, одетая в кринолин скольжу по полу, словно приведение, которому ранее принадлежал этот зал, живущий празднествами.       Во мне воспаляется желание вальсировать, и я, не отказывая себе в таком удовольствии, ступаю на одну плитку, а после на другую, в шахматном порядке перебирая ноги и кружась в воздухе, я напеваю мелодию, всплывающую в памяти при упоминании вечерних танцев и брошенных домов:

Вальс кружил и нес меня, Словно в сказку свою маня, Первый бал и первый вальс Звучат во мне сейчас. Зеркала в янтаре Мой восторг отражают, Кто-то пел на заре, Дом родной покидая.

      И вот передо мной отражение комнаты и собственных следов на полу, на которых проступила зола. Я оглядываю себя, свой наряд, взгляд скользит вверх, к лицу, но оно размазано и я могу усмотреть лишь широкую улыбку и торчащие в некоторых местах светлые волосы.       Я просыпаюсь на своей кровати в доме Сакамаки с твердым намерением сейчас же уехать. Вырезанная из моей памяти сцена запечатлела моменты, как я продвигалась, но, к сожалению, я не могу оживить ее в памяти. Самым главным остается то, что я стою напротив двери в свою квартиру, открыв ее я вижу все те же предметы, старую мебель и чую дурной запах погрызенной молью занавески и вычищенной хозяйственным мылом ванной. Я захожу внутрь и встречаю на кухне тетушку Б`овану, отчего-то она висит на петле и качается из стороны в сторону. Сцена вызывает у меня странную радость. Я открываю дверь в другую комнату и передо мной предстает кабинет Рейджи, где Юи, стоя ко мне спиной, поливает цветы и, всовывая пальцы в почву, проверяет ее на влажность.       — Ох, им нечем дышать, как жаль, но они скоро умрут...       Я обращаю внимание на лейку в ее руках, а после перевожу взгляд на давно засохшие растения.       — Юи, но они уже мертвы...       Подруга обращает на меня внимание, поворачивается. Она удивленно смотрит на меня, а после, как всегда, улыбается, но в этот раз от дугообразной формы губ веет несвойственной грустью.       — Я знаю, Эйко, я знаю... Я рада, что и ты это видишь       Раздается звук разбитого бокала, и я покидаю локацию, оказавшись в совершенно незнакомом мне до этого месте.       Я тяжело дышу и хаотично оглядываю помещение, пытаясь найти свою подругу и узнать, что она имеет ввиду, почему-то ее резкое исчезновение пробудило во мне страх и беспокойство. Зрачки дрожат еще больше чем руки, я не могу ничего заметить, кроме белых стен, потолка и металлического изножья. После того, как я взяла контроль над своим телом и стала рьяно вдыхать и выдыхать, возобновляя циркуляцию воздуха в капиллярах, я смогла понять, что нахожусь в больничной палате.       Меня что упекли в дурдом?       Сперва я злюсь и негодую, а после понимаю, что мне тут будет даже лучше, чем на свободе, где я не смогу сосуществовать с социумом из-за пережитых нападок всяческих душевнобольных.       — Снова кошмар приснился?       Повернув голову, я вижу стоящего передо мной Шу. На его свитер накинут халат, который съехал, видимо из-за того, что был нацеплен в спешке. В руках он держит пакет, из-за картонного корпуса я не могу увидеть содержимое. Парень сдержанного подходит и присаживается рядом.       Гнетущая атмосфера моего кошмара улетучилась и я сконцентрировалась на вопросах насущных.       — Шу, а где я?       — Ты совсем глупая? Не видишь, что это больница?       — Больница для душевнобольных?..       Собранный и серьезный до этого блондин испытующе смотрит на меня, пытаясь построить ход моих мыслей, а после, впервые за наше знакомство, заразительно смеется и, давясь слюнями, складывается пополам и откашливается, попутно убирая слезы на глазах, выступившие от высокого напряжения.       — Больница для душевнобольных — это поместье Сакамаки, а это, — он обводит рукой окружность в воздухе, указывая на стены вокруг, — всего лишь обычная больница.        Я облегченно выдыхаю и улыбаюсь, осчастливленная его радостью.       Я ведь никогда не слышала его смех, это что-то новенькое, мне хочется почаще его веселить ради этого...       И тут я задумываюсь и озвучиваю свои сомнения:       — А почему я в больнице? — в голове мутный образ окна и вечерних сумерек.       — Ты сорвалась с крыши, — улыбка на лице наследника улетучивается и он с укором произносит, — Кто вообще лазит по крышам, когда болеет? Дура, — он прописывает мне щелбан, не слишком сильный, но ощутимый, поэтому я прикрываю лоб и потираю ушибленное место.       — Я же не думала, что сорвусь, — я виновато сверлю взглядом пол, а после меня озаряет, — А Юи уже знает, что я вернулась? А о крыше она знает? Как долго я тут? Она волнуется? Вы ее не обижали?       Шу притих и по глазам видно, что он в раздумьях. Может он думает, на какой вопрос ответить первым делом?       — Эйко...       Его губы сжались в волнообразную линию, будто он не хочет дальше говорит, но, приложив усилия, он продолжает:       — Юи умерла.       Я застыла. Я потеряна.       Что он только что сказал? Может я снова сплю? Может мне выброситься из окна и разбить голову об угол кровати, чтобы убедиться, что продолжаю спать? Может это все розыгрыш? У него вон какое игривое настроение, наверное он решил стать комиком и испытывает на мне свою речь...       Я пытаюсь найти в нем поддержку своих догадок, но вместо этого там лишь холодная отстраненность и жалость.       Значит это правда?.. Нет, почему... Почему она? Что произошло все же было хорошо... Почему.. почему, почему?!       Мои глаза мгновенно намокли, а тело задрожало, вибрируя от переполняющих его эмоций, волны нового разочарования.       — Что произошло?.. — я вжимаю голову в плечи и закрываю руками лицо, выдавливая вопрос, который заставит меня жалеть еще больше, но все, на что я сейчас способна, — это спрашивать, пытаться понять, в чем дело. В дальнейшем я буду винить себя, но на это у меня будет целая жизнь, поэтому я не упущу возможности узнать подробности смерти самого близкого мне человека.       — После твоего... отъезда... все будто с катушек слетели, пытались узнать правду у Райто, но даже избиения не помогали докопаться до правды. Аято сбрендил больше всех, он полностью переключился на Юи и... переборщил...       Я застыла, будто обращенная в камень Медузой Горгоной.       — Как?       Я озадачена, не понимаю, что думать, что предпринять. Обычное решение проблем не вызывает трудностей, но смерть — необратимое последствие, отсутствие выбора. Почему Аято? Почему?! Это шокирует, парализует. Я видела, что между ними происходило. Это была влюбленность. Они оба отрицали это чувство. Юи попросту боялась, а Аято, эгоцентричный болван, хотел и дальше корчить из себя крутого. Но разгадать химию между ними не так сложно, достаточно было заметить то, как они друг на друга смотрят. Однажды я хотела навестить Юи, как обычно и делаю, но дверь была приоткрыта, и я увидела, как они молча стоят друг напротив друга и неотрывно, красноречиво смотрят в глаза противостоящего. Легкий румянец на щеках показывал, что им немного стыдно, хотя это просто взгляды, но те несли в себе будто целый вихрь чувств. Эта сцена сперва поставила меня в замешательство, ведь я думала, что Юи ненавидит этих чудовищ, но затем я даже обрадовалась, ведь неважно, что ждало бы их пару в будущем, они бы все равно помнили то занимательное тепло, разливающееся по телу в присутствие другого.       Теперь же я слышу то, что он убил свою любовь... Все эти действия напоминают мне историю, найденную американским репортером Теодором Драйзером.       В 1905 году выходец из бедной набожной семьи Честер Джиллет устроился на фабрику к своему богатому дяде, где у него случился роман с работницей Грейс Браун. Спустя год Браун объявила, что беременна, и, пригрозив предать дело огласке, вынудила Джиллета сделать ей предложение. К этому времени у Джиллета уже завязались романтические отношения с дочкой богатого фабриканта. Бедная беременная невеста совсем не входила в его планы, и, пригласив на лодочную прогулку, он убил ее теннисной ракеткой. Джиллета арестовали в 1906 году, а в 1908-м признали виновным и казнили на электрическом стуле.       Как и в любом преступлении, тут есть мотив, а значит и у нас он тоже есть. Я узнаю это лично, но сейчас есть одно дело, которое я не хочу откладывать.       Я резко встаю и тут же падаю, обессиленная длительным истощением. Шу успевает подскочить ко мне и подхватить. Он грозно хмурит брови и бурчит:       — Ну и куда намылилась?       Я не хочу сознаваться, но мне нужна его помощь, поскольку сама я не доберусь до пункта назначения, поэтому, отвернув голову, мямлю:       — К могиле Юи...       Парень вздыхает и поднимает меня на руки, а я, оторопев, пялюсь на него.       — Я отнесу тебя.        Он берет с собой одеяло, которое все это время защищало меня от осенних морозов и , укутав меня в него, уносит к городскому кладбищу.       На уровне глаз красуется надпись, выгравированная на гранитной пластине. Золотистые буквы выведены в имя "Юи Комори", а ниже даты жизни и смерти. Я понятия не имею, когда вернулась, но предполагаю, что она скончалась на третий день моего отсутствия. Выходит, я бы не успела вернуться, как бы ни старалась. Меня насторожил факт того, что так быстро было сделано качественное надгробие, а еще где они так скоро нашли и купили место на кладбище, гроб и другие атрибуты? Даже Рейджи с его связями и дисциплиной не смог бы так быстро все устроить.       Сомнения подбадривали меня, быть может это все ложь и они разыгрывают спектакль, но какую цель они преследуют? В этом нет никакого смысла. Может я попросту утешаю себя?       Я не видела ее труп, а доверять я предпочитаю только собственным глазам. Что ж, я проведу расследование, но сейчас надо показать тоску и боль, чтобы Шу ничего не заподозрил. Если же Юи действительно умерла, то мне будет ужасно стыдно, что я не поверила в это сразу, но малейший шанс того, что она все-таки жива и находиться незнамо где все же есть, и я использую любую возможность, чтобы узнать правду.       Я складываю ладони вместе и обращаю кончики пальцев к небесам, закрыв глаза, я пою последнюю молитву усопшему:

— Tuum fatum obscurus est, Domine? Dona spiritus vitae in ultimo; ad dandam paenitentiam pro una hora mortis, in ictu oculi, Sequitur patrem aut matrem messorem metit seiungit a liberis fratris fratrem coniugis uxor infantem lacrimas materno sinu terrae deiecerit potentes et divites et pauperes informis. Domine, Domine! Unus es tu scis omnia, et per quem servum tuum, Yui Komori: habitabat enim in terra et in quibus est mortuus. Tu gravis super eam propter peccata multa, ut te deprecántur, et primo de hoc Domine, ne in furore paravi. In die judicii, sciens non sibi student et benedicat vobis fructum dignum pœnitentiæ. Ad voluntatem et potestatem tuam, ut oro te accipere sub eorum et resurrectionem eorum benevolentiam tuam in vitam aeternam, sancti et beati. Amen.*

      Закончив церемонию, я оглядываюсь на Шу, который беззвучно шепчет вслед за мной слова молитвы, когда он говорит последнее, он обращается ко мне.       — Эйко, я понимаю твою боль. Когда-то давно у меня тоже был близкий человек, но его зверски убили. Я тоже считаю себя виноватым, думаю, что у меня нет права жить, раз я настолько бесполезен, что не смог спасти единственного своего друга, но я продолжаю нести это бремя и цена ему — вечное одиночество. Я и не надеюсь, что ты перестанешь себя корить, ведь сам не способен на этот героизм, но прошу, постарайся жить дальше с этим.       Похоже, разговор, обращенный к Господу подействовал на него как толчок к покаянию. В его словах я не чувствую фальши, он открыл часть души.       Почему он чувствует вину? Убивал ведь не он. Я не знаю всей ситуации, но догадываюсь, что его вины в смерти друга нет, но почему же он считает это своим грехом? Хотя я ведь такая же... Я виновна в том, что не смогла вовремя вернуться, я виновата, что оставила ее, я виновата, что вообще позволила себе вольность сбежать. Но чувство вины — всего лишь чувство, оно не способно воскрешать и не может дать второй шанс. И все, на что способны люди, — это учится на своих ошибках, чтобы не допускать их в будущем, чтобы не позволять имповторяться.       Я вновь смотрю на мемориал.       — Каким был твой друг?       Аквамарин словно стал живой подводной глубиной, еще миг, и в них покажется легендарный Левиафан, который утащит с собой на дно, куда-то туда, где сохранились остатки Атлантиды. Взгляд океана обращен к небу, а голос, подобный волнам, хлестающим берег ледяным течением, немного вздрагивая, как рябь на воде, журчит о прошлом:       — Он был простым, добрым. Он считал себя хуже аристократов только из-за их богатств, но у него было нечто, затмевающее все драгоценности, — счастье. Сколько бы на него не смотрел, он всегда улыбался и смеялся, всегда был рад новому дню. Вокруг него словно постоянно светило солнце и грело всех лучами. Он был тем, кто пробивал стену разницы между людьми. Я всегда буду помнить ту беззаботность, что мог ощутить рядом с ним.       Я представляю себе этого человека, и почему-то у меня в голове возникает образ Аки Иошинори, моего одноклассника из академии Рётей. Тот тоже может найти общий язык с любым человеком, улыбчивый и харизматичный.       Я обдумываю полученную информацию, гранит, из которого сделан ценотаф, вспоминаю сказку.       В одной из долин графства Нортумберленд на маленькой ферме жила семья Вильсонов. Как раз напротив их дома лежал большой гранит. Каждый вечер, как только начинало темнеть, возле этого обломка скалы появлялась фигура старухи, катающейся в старый серый плащ. Она наклонялась, вынимала из кармана молоток и начинала изо всех сил им по камню, точно хотела раздробить крепкую глыбу гранита. Так бесплодно она работала всю ночью и уходила едва на небе появлялись первые слабые лучи. Называли ее безумной Нелли, и никто не знал сколько ей. Обитатели фермы привыкли к постоянному стука молотка. Запоздавшие слуги при свете Луны всегда видели её в одном и том же платье зимой и летом, в зной и стужу.       Однажды в ясный лунный вечер Нэд и Эми, дети Вильсонов, подошли к ней и спросили, зачем она старается отбить кусок гранита, на что Нелли повернула сердитое лицо. Ее впалые глаза так засверкали при свете Луны, что Эми заплакала и брату пришлось отвести её сторону и долго успокаивать. Тем не менее, он решил разузнать тайну безумной.       На следующий день в сумерки Он снова пошел к граниту, хотя погода совсем испортилась, он уговаривал безумного старуху пойти к нему на ферму и переночевать на кухне, но та наотрез отказывалась. Тогда мальчик наклонился к ней, поднял её, не обращая внимания на то, что она старается ударить его молотком, отнёс в дом.       Он пошёл с ней в кухню, зажег лампу, затопил печь. В доме старуха присмирела, выронила молоток, она сидела на стуле, на которой отпустил ее Нэд, закрыв глаза точно мёртвая. Дети позаботились о старухе, принесли ей солому и старую подушку, уложили её и дали кружку тёплого молока. Когда старая женщина уходила, она посоветовала Нэду разрушить камень, а после ждать её ночью около осколков. Так он и сделал, а ночью дети Вильсонов и старуха спустились в огромную дыру, что оказалось под камнем.       При слабом свете фонаря была заметна маленькая лестница, видневшийся в отверстии. Туда и спустилась старуха, а за ней брат и сестра. Когда лестница окончилась, и они зашли в подземелье, где оказался зал, наполненный самыми необыкновенными вещами: кувшины, блюда, кубки, тарелки, осыпанные драгоценными камнями оружия, пояса, щиты и шлемы, сундуки с монетами и красивые шкатулки, в которых полно бриллиантов, изумрудов, рубинов и жемчуга, и всё из золота.       Старуха предложил детям присесть и рассказала им историю о Леди Ламберт, жене Лорда, прославленного на этих землях долгие столетия назад.       В один день к Леди Элен прибежали слуги и сказали, что её мужа и сына убили на охоте, после чего Элен поглотила жадность. Она убивала, разворовывали свои земли и не знала пощады ни для кого. Однажды к ней пришёл мудрец и проклял её, сказав, что слуги умрут, её богатство канет под землю, а сама она будет вечно и пытаться достать их, пока не станет счастливой.       — Много страданий, дети, вынесла я, но ненасытная жадность меня терзала, я не могла думать ни о чём другом, кроме потерянного золота. Наконец настала для меня отрада. Вчера в вашем доме, когда вы обогрели и приласкали меня, я почувствовала себя довольно. Всё это ваше выстроить церковь, одарите бедняков, а потом живите богато и счастливо, делая добро людям и молясь за душу упокоившейся Нелли Лемберт.       Она перекрестилась, глубоко вдохнула и закрыла глаза. Она умерла       Я, как и та старуха, потеряла самое ценное, что теперь покоится под землей, и что я так страстно хочу вернуть, но, увы, даже вернув, обрету покой вовсе не в этом.