Воля случая

      Перекресток встречает сгустком тусклого цвета и монотонного шума: чередующимися сигналами светофоров, гудками автомобилей, приглушенных снегом, по которому скользят шины, уплотняя покров. Из-за малочисленности населения самые высокие дома состоят всего лишь из пяти этажей, в основном большая часть территории заполнена частными секторами, которые принимают своих посетителей свистом веток и лаяньем собак. Редкие пешеходы волокут ноги в попытках сохранить равновесие. Их недовольство вызвано бесчинствующей погодой, но кроме раздражения и усталости на лице отображаются блики неоновых вывесок, которые можно встретить только в центре города и то не часто, поскольку предел мечтаний этих людей заключается в обыденном возмущении ценами в заведениях, отдавая предпочтение стряпне своего любовника-неудачника. Именно из-за этого все больше предпринимателей, попытавшихся открыть общественное заведение, сталкиваются с отторжением и уезжают, оставляя местных жителей и дальше утопать в своей брезгливости вперемешку с дефективным слабоумием.       Я рассматриваю паутину проводов электропередач, пытаясь разгадать, где же они берут начало, или куда отправиться очередной электрон. Быть может, он уже на пути к тому, чтобы вызвать травму у старикана, который пытался воткнуть в розетку некий неисправный прибор, который и послужил ему уроком о том, как опасен ток, вызвавший у древнего организма приступ, который не смогли остановить подоспевшие врачи из-за резистентности организма, что был упрям даже в физиологии, а не только в вопросах воспитания и мудрости.       Погрузившись в размышления, мой взгляд случайным образом упирается в пустоту, а после следует за объектами, в следствие завладевших моим вниманием. Одним из них стало безымянное кафе. Соседние дома будто сплющили его, сдавили своих грузом, это напоминает период толкучки в метро, где пословица "Держите меня семеро" играет новыми красками и приобретает буквальный смысл коллективного бессознательного и кинетической энергии, соединяющей людей лучше, чем любое брачное агентство или работа хирурга.       Мой спутник обращает внимание на то, куда устремлены глаза, сверкающие энтузиазмом.       — Хочешь зайти?       Я смотрю на него, обдумывая такой вариант. Само предложение не предполагает подтекста, однако все ещё оставляет смутное предчувствие неладного, быть может из-за стереотипа архетипа личности, а может по причине отсутствия досуга в период полного хаоса моей новой жизни.       — Мало того, что я в больничной одежде, растрепанная, так еще и завернута в одеяло и нахожусь в твоих руках, — предоставляю я образ того, как выгляжу со стороны людей, не знающих ситуацию, и наблюдаю за реакцией Шу, который пытается скрыть подступивший не от холода румянец.       На его бледной коже покраснения смотрятся очаровательно, пожалуй, я бы хотела запечатлеть момент, но, увы, только в своей памяти.       — Так хочешь?       Он пытается скрыть эмоции за привычной маской холодности, но я уже давно поняла, что это притворство, и он на самом деле довольно чувственный, что в целом раскрывает его низкую самооценку, ведь только такие люди могут похвастать разнообразием фальши и защитной реакции. Оберегая себя от разочарований, они начинают верить в собственноручно возвышенную иллюзию.       Если конкретизировать и рассматривать случай индивидуально, то подобным образом он скрывает свой интеллект, прикидываясь дурачком. Думаю, он делает это из-за того, что не желает быть хозяином поместья, поэтому отдал эту позицию Рейджи, позволив ему упиваться собственным превосходством, не существующим в настоящем положении дел. Но стоит отдать должное очкарику, из него хороший лидер, он дисциплинирован и терпит все неадекватные привычки своих братьев, на его месте Шу попросту не смог бы усмирить строптивые натуры, из-за этого он и сам уподобился родственникам и возымел скверный характер.       — Хочу.., — стыдливо признаю я свою прихоть насладиться хотя бы запахом пищи и присутствием человеческой толпы.       На самом деле людей я не видела со школы, хотя даже там особого контакта не возымела, да и меня порой раздражает их поверхностность, поэтому долгое время находиться вблизи социума довольно угнетает. Чего стоят дешевые спектакли и романтические драмы в школьных туалетах, где ссут скорее в уши, чем в сам смыв.       Когда вас вносят на руках, и у всех на виду белокурый красавец, не обделенный фигурой и смазливым лицом, то каких бы моральных устоев вы ни были, это не может не напомнить ситуацию, как рыцарь несет на руках свою даму, запутавшуюся в платье. В любом случае меня весьма стыдили любопытствующие морды, которые тут же прерывали диалог, как только мы возникали в поле их зрения.       К нашей эпатажной парочке подлетел официант и усадил в укромном углу, благодаря чему мы смогли избежать пучеглазых посетителей, пялящихся на нас, будто мы пришельцы, или музейный экспонат. Девушки, которые пришли на свидание, сейчас сверлят недовольным взглядом своих спутников, укоряя их за отсутствие таких же жестов внимания и заботы, хоть эти эпитеты кардинально различны с нашими настоящими взаимоотношениями.       Работник общепита вручает нам меню, посоветовав пару блюд и напитков, а после принятия заказа удалился на кухню для его передачи. Обыкновенные действия, присущие для человека подобной профессии. Вежливость, отточенная улыбка и терпение вошли в привычку, а искренней бывает лишь последняя усмешка после принятия счета, когда они прокручивают в голове благодарности за чаевые и поспешный уход надоедливого посетителя.       Вскоре на нашем столе появились столовые приборы и ароматная пища в каменной таре. Яичная пшеничная лапша с грибами шиитаке, мисо и жареным салатом, терпкое блюдо с преобладанием остроты, является моим самым любимым, поскольку перчинка ассоциируется у меня со страстью, а вкусовые рецепторы немедленно реагируют, пылают и обращают на себя все внимание, таким образом пища отвлекает от ненужных идей, что вполне спасает в ситуации, когда даже поговорить за столом не о чем и остается сосредоточенно жевать, заполняя рот невысказанными претензиями.       Я незаметно бросила взгляд на сидящего передо мной Шу и, судя по его блаженному выражению лица, которое он даже не пытается скрыть, можно сказать, что вкус стейка с кровью его тоже радует.       Мысли о том, как положение напоминает свидание, стягиваются в кнут, хлестающий мои щеки, отвечающей на это покраснениями. Я вдумываюсь о том, что бы я чувствовала, если бы действительно состояла со светловолосым упрямцем в романтичных отношениях. Думаю, нелегко бы мне пришлось, ведь я даже не знаю, о чем он думает, настолько он скрытный. Хотя, даже без этого, нетрудно угадать его увлечения и симпатии. Но такая молчаливость мне не по душе, мне спокойно рядом с ним, чувствую безопасность, даже несмотря на его самовольные выходки с посещением моей ванной комнаты, а порой он удивляет меня своей спонтанностью. Я бы хотела вскрыть окружающий его личность кокон, возможно под ним существует нечто достаточно занятное, хотя по большей части такие случаи заканчиваются разочарованием, но что-то мне подсказывает, что он может похвастать чем-то помимо завидной внешности.       — Шу, ты часто посещаешь такие места?       На секунду он отвлекся от тарелки и бросил на меня любопытствующий взгляд, а затем снова уткнулся в свою порцию.       — Нет. Тут шумно.       Я кладу голову на руку, испытующе осматривая его.       — Где тогда ты проводишь время? Не может быть, что только сон твоя единственная отрада.       Парень усмехнулся и скрестил руки на груди.       — А что если так? — вызывающе спрашивает он, но сам же не выдерживает своей самоуверенности и, потрепав волосы, признает, — На самом деле я часто хожу в музыкальный зал.       Надеюсь, сзади меня не появилось синее пламя, идентифицирующее мою демоническую сущность, отождествленную любопытству, которое руководит учёными, ставящими эксперименты на людях и психотерапевтами, интересующимися тьмой человеческих душ так сильно, что взращивают её, наблюдая за последствиями.       — Покажешь?       — А куда я денусь? — вздыхает он, заведомо признавая поражение.       Покинув обитель кухонных экспериментов, мы вновь оказались на гулкой улице. Солнце окончательно скрылось, не оставив о себе даже напоминания, тем самым возвратив меня к мысли, что осень успела закончиться. Скоро должны начаться экзамены в академии и зимние каникулы.       — Шу, я тут подумала... Тебе и твоим братьям где-то по сотне лет. Почему вы учитесь?       Парень приостановился и пристально посмотрел на меня, нахмурив брови.       — Самой умной себя считаешь? Мы не так давно начали свою учебу. К тому же нам каждые лет 20 приходиться заново проходить эти круги ада из-за того, что людишки никак не успокоятся и придумывают все новые штуки. К тому же эта мерзкая программа меняется.       — И все же зачем учиться именно в учебных заведениях... Есть же обучение на дому.       Блондин тяжело вздыхает и тыкает пальцем мне в лоб, откидывая мою голову слегка назад.       — Сразу видно, что ты ничего не понимаешь. Могла бы и спросить, раз такая глупая, а не догадки строить.

Дорогой дневник... мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижения, которые я испытал сегодня...

      — Ты сейчас с огнем играешь, Шу Сакамаки, — процедила я и злобно зыркнула на него из-под нахмуренных бровей, давая понять, что, как только мое состояние улучшиться, я найду самый безжалостный способ убить его, перед этим выбив слезное извинение.       За свою гримасу я вновь получила удар пальцем, однако теперь он был прописан между бровей.       — Не хмурься, а то появятся морщины, и станешь еще большей страшилой, — ухмыльнулся красавчик, имеющий полное право насмехаться над моей внешностью. Если бы можно было подать заявление на нарушение прав человека из-за сверхъестественной красоты, ущемляющей внешние показатели обычных людей, я бы так и сделала.       — Академия «Рётей» — это престижное учебное заведение ля сверхъестественных существ и некоторых высокопоставленных смертных, которые в курсе происходящего и способствуют семейным делам. Например, твой одноклассник, Аки Иошинори, является наследником бизнеса в сфере медицины. Его родственники напрямую связаны с поставками тел, донорством и исследованием сосудов.       На секунду я не поняла, что к чему, а потом, медленно расставив в голове по своим местам соответствующие факты, я осознала, что тот светлый, во всех смыслах этого слова, парень-староста, с которым я успела подружиться, замешан в такой аморальной нелегальщине, хотя по сути это его родственники, а не он сам, но тем не менее, как наследник, он наверняка в курсе происходящего. После этого меня осенила еще одна истина: каждый в этой ублюдской академии знает Сакамаки и их сущность и для каждого там наши взаимоотношения — это не более, чем цирк, где я выступаю в роли дрессированной собачки.       Шу замечает моё скверное выражение лица и пытается смягчить ситуацию.       — Знаешь, я тоже не фанат этой клоунады. Но я считаю, что все-таки некоторые люди оттуда способны даже на сочувствие по отношению к тебе. К тому же, что эти низкостатусные вурдалаки и хвастуны смогут сделать тебе, невестке дома Сакамаки?       Это скорее всего первое и последнее утешение от Шу, которое я услышу за свою скоротечную жизнь, но все же это неописуемо приятно и важно, ведь сочувствие — то чувство, которое свойственно не каждому, а его раскрытие — совсем иной уровень общения. Таким образом я пытаюсь сказать, что наши взаимоотношения наверное достигли какого-то сдвига. Здесь есть, чем гордиться.       — Спасибо       Блондин сомкнул губы и, ничего не ответив, уставился на дорогу. После этого мы продолжили путь в полной тишине, думая каждый о совем.       Вот мы стоим на пороге особняка, из-за снега смотрится он еще более мрачным и молчаливым, но тишина тут символизирует скорее траур, а не безмятежное спокойствие. Как человек умирает и покрывается ледяной маской, смыкает рот и глаза в бесконечном безмолвии, так и особняк, казалось, перетягивает на себя ту же роль. Дверь медленно отпирается, со скрежетом пропуская стужу внутрь. В коридоре пусто, но уже через миг слышится размеренный цокот каблуков. На лестничной площадке появляется Рейджи и какое-то время стоит там, словно дворецкий приветствующий хозяев. Смерив нас взглядом и отрепетировав в своей голове отчитку*, он снисходит до нас, грязных червей, чья учесть вечно копаться в земле, пока по ней будут ступать столь величественные существа, как то божество, которое сейчас вынесет нам приговор.       Я запускаю мысленный отсчет, рассчитанный на секунды, пока мы можем морально приготовиться к словесной давке.

Раз

Два

Три

      — Уродливые черти с поросячьими хвостами, жиды-богохульники, вас даже нельзя спалить в печи, потому что прихвостней Сатаны не возьмет огонь, глядя на вас я понимаю, почему Дарвин решил, что люди произошли от обезьян, видимо у вас с ними было столько общего, что он подумал, будто вы и впрямь их прямые потомки, хотя даже от мартышек будет больше пользы, чем от вас, неряшливых, сумасбродных, безмозглых полудурков, поскольку вас даже на органы нельзя продать, ведь я уверен, что самый главный у вас осутствует, ах, да, поясняю для вас, имбецилов, — это мозг, чьё неимение в ваших головах можно объяснить не иначе как тем, что вы породнились с медузами, а так как я человек благородный, то помогу вам воссоединиться с семьей, то есть отправлю вас на дно с камнями в карманах, даже произведение «Муму» не сравниться по драматичности с тем, какую участь я подготовил для вас. Ооо∼ Я отобрал для вас только лучшие рецепты прямиком с чердака Канато, а перед этим провел несколько экспериментов прямо на нем, но не волнуйтесь, он не умер. Всего лишь на несколько дней потерял возможность двигаться, чем я непременно воспользуюсь в вашем случае, чумные крысы, паразиты, плебеи, детища деградации.       — Ты закончил? — скривившись, спросил Шу, у которого за столько времени должен был образоваться иммунитет к подобного рода оскорблениям, однако даже он поразился больной и неисчерпаемой фантазии человека, с которым у него одни гены.       — Ты, псина сутулая, будешь в своей конуре рот открывать, и то только для того, чтобы свое же дерьмо съесть, а в присутствии хозяина тебе полагается сидеть смирно и ждать очередной команды, кобель кастрированный.       За всю свою жизнь я повидала много людей, но ни один не заставил меня восхищаться тем, как он поносит меня, но вот этот случай настал. Сейчас и я, и мой соратник осознаем умственное превосходство оппонента. Ради таких изящных оскорблений мне не жаль стать собакой на момент, пока он будет ругаться. В любом случае я еще отыграюсь.       Я пытаюсь сдержать улыбку гордости за появление яиц у посудочного отаку и с честью принимаю все, что он заготовил для нашей эпатажной парочки. Когда же он наконец стихает и принимает свое невозмутимое лицо, мы возвращаемся в реальный мир.       — С возвращением... В будущем прошу предупреждать меня о своих планах. Или хотя бы оставлять записку в учреждениях, — он мгновенно разворачивается на каблуках и, стоя к нам спиной продолжает, — Я передам, чтобы для вас приготовили ужин.        Он уходит, а мы даже не успели отказать. Конечно, мы бы не осмелились сказать, что уже поели, ведь тогда череда ругательств продолжалась бы до конца его словарного запаса, а после этого началась бы по новой.       — Что ж... Пожалуй, тебе стоит переодеться.        Шу относит меня в комнату, покидая ее, он говорит, что зайдет за мной в определенное время.

***

      Оглядываясь по сторонам, я вспоминаю время, когда эта комната была наполнена шумом и событиями, молниеносно опережающими друг друга, удивительно, но были поводы для смеха и веселья, однако теперь кажется, будто это недостижимая мечта, которая навсегда покинула это место. Гнетущую ауру поддерживает тусклая лампа на столе, её я зажгла в первую очередь. Мне есть, что обдумать, теперь остается только следить за каждым своим действием, чтобы проблем не стало только больше, потому как один импульс — и ты падешь в бездну, пугающую, темную и настолько глубокую, что отчаяние из дремлющих до сих пор потоков души тут же обволокут тебя и унесут за собой в пропасть на второе дно.       Я достаю из выдвижного шкафчика блокнот для заметок, ажурную и тяжелую чернильницу, перо и свечку. Трясущимися руками пытаюсь передать ход мыслей.       Чувство вины отзывается на каждую строку, боль гложит сердце, ощущение, будто сейчас начнется приступ тахикардии и ребра сломаются от напора крови, но я продолжаю черкать бумагу насыщенно черным красителем. На пожелтевшем пергаменте появляются отточенные буквы, сперва идущие ровными строками, а после превращающиеся в бессмысленные завитки, каждая линия сопровождается то резким подъемом руки, то постукиванием пальцами, и так в конце остаются подтертые кляксы и брызги.       Испачканной рукой я провожу по лицу, погрузившись в раздумья и рассматривая письмо, не видя при этом, что щека испачкалась. Удовлетворившись записями, я зажигаю спичку, а от нее и свечу, промедлив секунду, еще раз обвожу взглядом результат, а затем вручаю бумагу на съедение маленькому пламени. По комнате разносится характерный запах изгарины.       Стук в дверь.       Выждав несколько мгновений, я медленно подбираюсь к стене и открываю покои, впуская в них свет из дали коридора.       — Пора спускаться.       Я протираю глаза и устало произношу:       — Ох, я уснула и не заметила, сколько времени прошло... Дай мне пару минут собраться.       Блондин кивает и остается по ту сторону, облокотившись на стену и скрестив руки в ожидании.       Долго ждать ему не пришлось, через минуту я уже находилась рядом в сногсшибательном образе из длинной облегающей юбки изумрудного цвета и бежевой рубашки с пышными рукавами, высоким горлом, на котором красовалась громоздкая брошь, от которой по всей рубашке шли маленькие складки.       — Вырядилась так, будто немецкая фрау после первой мировой идет в ресторан со своим богатым приятелем.       — Так и есть.       Я взяла его под руку и мы отправились трапезничать, по пути обсудив стратегию, по которой мы собираемся отбиваться от его громогласных и строптивых родственников.                         Внимание, вопрос!                          Что в черном ящике?                                                              Правильный ответ:                                                                                                       Коу Муками       Повсеместно известный айдол устроился на деревянном стульчике и как ни в чем не бывало накручивает спагетти, в то же время напротив сидит красноволосый представитель контркультуры гопников, одаривающий его многозначительным насупившимся видом, за ним сидит парень, напоминающий лемура из-за обезумевшего взгляда и кругами вокруг глаз, поодаль стоят "дворецкий" и единственный человек, составляющий конкуренцию главному виновнику вечера в списке фанаток.       Как только мы оказались в поле зрения всех живущих в поместье и живущих не в этом поместье, захватили все внимание. Блонди и дра/очун подорвались с мест.       — Дорогая, я так рад тебя видеть! — в единственном виднеющемся глазу, не прикрытом челкой, стоят слезы, — Я тебя чем-то обидел? Нужно было сказать! Я даже извиниться не успел... Прости! Прости! Прости! Давай все обсудим?       Я поднимаю руку, тем самым давая сигнал остановить нескончаемый трёп.       — Коу Муками, насколько я осведомлена, Вы проживаете не здесь. Не знаю, нанесли Вы нам визит с целью дать очередной концерт, или по какой-то личной причине, однако уверена, что такой невзрачной особы, как я, это вряд ли касается. По остальным вопросам, касаемо координации в поместье прошу обращаться к хозяину особняка.       Во мне полыхал порыв кричать и метать предметы. Как он смеет появляться здесь? Как смеет преследовать меня? Ждет, что я вернусь в логово крыс? Благодарю за такой ценный подарок, однако мне хватает и того, что происходит тут. Не хочу слушать сценарий из мелодрамы, не желаю проникаться сочувствием. Я сыта по горло дерьмом, которое на меня вываливает каждый человек, присутствующий здесь. Если у вас какие-то проблемы, необходимость в собеседниках, дефицит внимания, или другая херня — идите к психотерапевту. Я не собираюсь им становиться.       Парень стух, опустил плечи и разинул рот, пытаясь выдать еще одно оправдание, но позже он сел на место.       — Я не буду мешать.., — он продолжил накручивать изделие из теста, будто это какое-то олицетворение того, как сейчас я накручиваю себя.       Про себя я считаю по возрастанию для того, чтобы успокоиться и занять свое место, которое находиться около Канато, к моему великому счастью, поскольку только он еще не успел накосячить так же масштабно, как остальные. Это меня поражает, ведь у него бед с головой больше, чем можно найти на просторах местной библиотеки.       — Привет, Канато-ото*, прости за неудачную шутку. Мы наверное испугали тебя? Сейчас ты чувствуешь себя получше?       Канато поднимает на меня печальные фиалки.       — В больнице невкусные капельницы.       Пару секунд я с удивлением смотрю на него, а потом заливисто смеюсь.       — Да, ты прав. Но как ты их попробовал?       В разговор вклинивается Рейджи:       — Он молол чушь про то, что тебя травят в больнице и поэтому ты долго не приходишь в себя, поэтому он и пробовал каждую капельницу.       Я киваю головой и улыбаюсь.       — Спасибо, братец, это было смело с твоей стороны. Наверное меня не отравили только благодаря тебе.       Младшенький семейства засиял радостью от комплимента и приступил к еде. Скорее всего он долго голодал и почти не покидал мою палату, поэтому сейчас выглядит изнеможенно, но теперь, когда я заверила его в своей безопасности, он может со спокойной совестью поднабрать сил для будущих свершений.       Кинув взгляд за него, я вижу пару сиящих зеленью глаз.       — Аято... Давай позже поговорим. Сейчас время для трапезы. Рейджи будет ругаться, если будешь продолжать пялиться на меня.       Он смиренно принял укор и кивнул головой.       Разговаривать с ним не хочется ни сейчас, ни после. Я бы не хотела видеть его еще много-много лет, а если бы увидела, то будь я хоть пенсионеркой, вмазала бы так, что бессмертный вампир смог бы прокатиться на лодке почивших. Грязный, мерзкий кровосос. Какая жалость, что они, вопреки мифам, не бояться ни чеснока, ни кола в груди. Будь это так, проблем с устранением отброса было бы меньше. Но я не буду печалиться. Этому злоебучему полумертвяку еще воздастся трехкратно.       Расправившись с едой я подошла к началу стола, где восседал старший брат. Наклонившись поближе я спросила так, чтобы было слышно только нам двоим:       — Покажешь музыкальный зал?       В ответ он кивнул, поднялся из-за стола и мы оба покинули пристанище гарпий, при этом сохранив все свои конечности.       Медленной поступью мы движемся по просторному помещению, напоминающему своими габаритами бальный зал во дворце. Кажется, что холодный лунный свет самолично подхватывает пыль и уносит ее за пределы этажа, проносит сквозь цементные стены и превращает в снежную стружку, которая после длительного вихря в воздухе спускается на траву, прикрытую тысячами таких же ледяных скульптур.       Здесь много инструментов, но большинство из них прикрыто ширмой и кусками ткани, погрызенных молью. Похоже, сюда заглядывает только законный господин, дав запрет на любые касания до ценного антиквариата.       Передо мной предстал элитный рояль старинной немецкой фирмы Steingraeber & Söhne «Franz Listz» выполненный в стиле барокко с ручной резьбой по дереву, исполнение столь изысканно, что на одном инструменте можно увидеть целую эпоху. Странно, но сквозь слой лака и черной краски я чувствую запах ели. Конечно, это всего лишь иллюзия, но столь отрадно представлять, каким занятным и терпеливым был процесс того, как сперва дерево растили, тщательно подбирая уход и момент, когда оно вот-вот перевоплотиться в нечто совсем иного рода. Без единого сучка и изъяна оно попадает в руки мастера, который после придает ему окончательный вид. О, как долго и кропотливо стоит над ним хлопотать ради эстетики не только визуальной, но и звуковой, ведь любая мелочь может привести столько трудов к праху. Однако прямо сейчас я наблюдаю шедевр и гений удавшегося таланта. На чем-то столь прекрасном стоит и играть соответствующе.       Я разыгрываюсь, привыкая к инструменту. Глубокий объёмный звук плывет в бездонную пучину резервуара эха и отголосков, где бесследно и незаметно угасает, после чего новая волна вибраций настигает эту же точку и продолжает движение, пока так же не сгинет.       Выбирать произведение долго не пришлось, ведь оно крутилось в памяти с тех пор, как мы вышли в город.

Морозной гладью стелется дорога, И человек иззябшими ногами Протаптывая путь, стуча зубами, Бежит, чтобы этим согреться хоть немного.

      Начало положила всего одна нота, но за ней, рокочуще, пугающе и неумолимо приближаются еще, непрекращающимся клином они отстукивают ритм скрежета зубов, а после бег по клавишам пальцами, перебирая одну за другой в поисках спасения от промозглого мороза. И вьюга стелется сквозь очи, а холод пробирает голос и вздох тут помогает ощутить прохладу в легких, как разъедает их от стужи, съедает заживо кровавые сосуды колючий лед. И тут затишье перед новой бурей.

Как счастлив тот, кого теплом и светом Родной очаг укрыл от зимней стужи – Пусть снег и ветер злятся там, снаружи…

      Медленно сгорает страсть и мы со стороны не втянутого наблюдателя следим за танцем снегопада, предполагая, что там впереди, а за окном сгущаются сугробы, однако состоят они из тысячи и сотни тысяч творений красоты природы необыкновенной. И скрывают они не боль разлуки или ужас смерти, а таят прекрасную растительность, уснувшую в прохладу и вновь очнувшуюся в весеннюю пору.

Ходить по льду опасно, но и в этом Для юности забава; осторожно Идут по кромке скользкой, ненадежной;             Не удержавшись, падают с размаха                               На тонкий лед – и прочь бегут от страха.

            И вот он романтизм всей молодости и расцвета существа. Хоть весна — символ прелести и нежности, но у зимы своя миссия и загадка. Она таит в себе авантюризм, отвагу, храбрость, безрассудство. И даже парочка грохочущих нот, символизирующих падение, не способны удавить той легкости и азарта, вновь совладающих со строптивым нравом.

Клубятся вихрем снежные покровы; Как будто вырвавшись из заточенья, Бушуют ветры встречные, в сраженье                   Друг против друга ринуться готовы.                               … Тяжка зима, но радости мгновенья Порой смягчают лик её суровый.                  

      Вихри тянутся дорогой, ведущей к небу, усыпанному росписью зимнего очарования и тоски, а в дали клубы затеют рьяный бой, играючи сбивают потоки каждого своего, но ветер их сбивает с толка, подбивает вновь вперед и тянутся они за тобой, желая сбить с пути навстречу новому приходу розовой поры. И даже зимой бывают теплые деньки...       —Где ты научилась играть?       Тихоня даже не пытался скрыть распирающий его восторг.       — В детстве у меня была жуткая няня. Консервативная женщина лет семидесяти пяти, которая ходила в жутко пахнущих лохмотьях периода чумного средневековья. Она считала, что для леди первой необходимостью являются уроки этикета, риторики и, конечно же, музыки и рисования, поэтому еще в раннем детстве я получила незабываемые удары по рукам за неправильно сыгранную партию. Потом мы переехали. Как бы страшно и смешно одновременно не звучало, но рядом располагался дом для психбольных. Все считают, что это совсем дальние люди, но это не так. Хоть там и было жутковато, а большинство молчали, но у них было желание вкусить свободной жизни. Им нельзя было слушать музыку, за исключением живых концертов. Вот только кто из попсовых и раскрученных музыкантов к ним поедет? Правильно, никто. Мне было жаль тех людей, ведь многие из них имели проблемы с пониманием текста, поэтому не могли даже почитать на досуге. Я стала играть на органе для них в свободные дни. Место предоставила соседняя церквушка. У нее так стало больше прихожан, да и хор у них был скудный, вот и были рады такой возможности.       Шу внимает каждому слову, а как я заканчиваю, выступает с предложением.       — Занятная история. У меня появилось предложение. Так как твои навыки недурны, то мы могли бы как-нибудь сыграть.       Он откашливается, будто пытаясь приглушить только что сказанное и стыдливо смотрит в пол.       — Хорошо. Буду рада быть с тобой партии (прозвучало коммунистично). Только можно мы сыграем тогда, когда я попрошу?       Парень вопросительно поворачивает голову.       — Ладно... Условие какое-то странное, но наверное ты имеешь в виду свое свободное время..? Мы сыграем, когда ты этого захочешь.       Я усмехаюсь и протягиваю руку с оттопыренным мизинцем:       — Обещаешь?       Он вздыхает и скрепляет клятву на мизинцах.