Штиль

Проснувшись, Джон отчаянно задёргался. Он не понимал, где находится и как там очутился, но ему срочно нужно было освободиться. Тут же его ласково погладили по плечу. — Тихо-тихо. Я же ничего плохого не делаю. Джон опомнился. Сознание постепенно прояснилось, и он обнаружил себя на кровати. Не такой шикарной, как кровать ханима, но всё-таки. Покои свиты Джереми. Цойс, державший его в объятиях, смотрел с лёгкой тревогой. — У меня... — Да. Первая течка всегда самая жёсткая. Ты отключился прямо в пыточной и наверняка даже не помнишь, что было потом. Джон усмехнулся, вздрагивая от болезненных ощущений в теле. — Да и не надо, догадываюсь... ты меня трахнул? — Ну да. Но раза два всего. Потом ты отрубился окончательно. — Кирк... — Его подлечили, сейчас уже даже работает. Всё в порядке. — Не в порядке, Цойс, — прошептал Джон. — Ты же понимаешь, что нихрена не в порядке. Он превратил нас в игрушки из плоти и упивается нашим страданием. Делает из нас непонятно что, ставит свои блядские опыты. А мы позволяем! Мы просто терпим!.. Цойс зевнул: — Угу. Вот только кричать о справедливости и гуманизме тебе сейчас не хватало. И посыпать наши раны солью. Уймись, а? И расслабь очко, я уже задолбался пелёнки менять. Джон засопел, но постарался расслабиться, чувствуя влагу на своих бёдрах. Позор. Как подросток, насмотревшийся жарких снов. Только не с того конца мокро. Кровать чуть прогнулась под весом ещё одного тела. Китти забрался на постель и с довольным видом вытянулся. Тут же перевернулся набок и придвинулся к Цойсу и Джону. Явственно принюхался и улыбнулся. — Зато пахнет. Какой запах-то необычный. Не как у нас. Что так пахнет? Цойс вздохнул: — Война так пахнет, Китти. Страх, боль, пот, кровь, раскалённый металл. И прочее, менее аппетитное. Но никогда этот запах не был таким... мелодичным. Он как духи, — тут силовик медленно провёл языком по шее пленника сзади. Он вздрогнул. — Именно так и должен пахнуть настоящий командир. Истинный солдат. Так что, Китти, радуйся, что ты не знал этого запаха в других обстоятельствах. — Командир и солдат мёртв, — буркнул Джон. — А я не пойми кто. Мокрощёлка блядская, да истеричка к тому же. Над ухом раздалось обиженное фырканье. Догги уселся с другой стороны, держа в руках глиняную чашку. — А ещё солдаты всегда злые и норовят нас укусить. И много курят. К гражданским у себя вы так же относитесь? — Тихо ты, — Цойс отвесил ему несильный подзатыльник. — Не поминай. Помнишь правило? — Да. Простите, — Догги виновато улыбнулся. — Джон, вот твой чай. Нужно принять сейчас, пока второй приступ не случился. Джон жадно опустошил чашку и тут же улёгся обратно, сладко потягиваясь. Затем вдруг дёрнулся, насколько смог, притянул служанку к себе и поцеловал. Взгляд у Догги был офигевший. — Не знаю, запах твой мне не нравится. Но вот вкус... белый шоколад. Его любила моя мать, это всё, что она позволяла себе из радостей обычной жизни. Сволочь наш хозяин. И слишком много знает. Не трясись, не ты ляпнул. Я хочу, чтобы ты был следующим. Я был почти счастлив, когда удавалось стибрить кусочек шоколада. Хотя сигарета потом тоже не помешает. — Пфф... — выдохнул Догги, меж тем укладываясь рядом и поглаживая Джона. Китти, лёжа с другой стороны, делал то же самое. — А ещё вы лакомки. Ну да ладно. Обычно течная служанка не выбирает партнёра. Но нам тоже интересно. Пожалуй всё-таки споёмся. Джон плавно выгнулся и перекатился с Цойса на Догги. Тот прищурил глаза, глядя с подозрением. Джон хищно улыбнулся и снова поцеловал черноволосого. Глубоко, жадно, пропуская сквозь пальцы ярко-красную прядь и прижимаясь всем телом. Догги гортанно застонал и вцепился пальцами в бёдра пленника, подтянул ближе и чуть выше. Джон тут же понял и расслабился, позволив себя насадить на член. Откинул голову назад и томно вздохнул от невероятного облегчения. Приподнялся и опустился, заставив дрожь пройти по телу служанки. И тут же оказался под ним. — Нет уж. Играть будем по моим правилам, солдатик. Джон не успел возразить, как снова был втянут в поцелуй. Извернувшись, он обнял Догги ногами за талию и крепко сжал, не давая ни малейшей возможности вырваться из этого плена. Да тот, кажется, и не хотел. Исступлённо обнюхивая и вылизывая шею и грудь, Догги двигал бёдрами в темпе отбойного молотка, скулил и стонал, подставляясь под руки Джона. Своими изменёнными ногтями пленник просто драл партнёра в кровь и тут же в помутнении слизывал её с разгорячённого тела. Жажда была просто невероятной. Хотелось до дна выдоить, высушить. Сжать в объятиях и впитать в своё тело. Джон замотал головой, из горла вырвался нечеловеческий рык. И тут же в него диссонансом вплёлся крик Догги. Служанка закричал, яростно кончил и обмяк, уткнувшись лбом в плечо Джона. Джон последовал за ним и раскинул руки, тяжело дыша. — Эй, нормально? — Джон погладил служанку по спине. Догги поднял голову. Взгляд у него был ошалевший и будто пьяный. — Это было охуенно, — заявил он. Во взгляде мелькнула и погасла искорка вины. — Давай ещё! — Нет уж, — Китти буквально стащил его с пленника. — Моя очередь. А тебе он пока отсосёт. Ты же отсосёшь? Возражать сил не было. Приугасший было пожар вспыхнул в теле сверхновой звездой, а служанки уже ловко перевернули его и поставили на четвереньки, почти тут же атаковав. Джон выгнул спину и сжал в руках ткань, чувствуя, как трещат под пальцами нити. И услышал, как где-то рядом громоподобно усмехнулся Цойс. Похоже этот день... или ночь, чёрт разберёт... будет очень и очень долгим.

***

Цойс мог показаться грубым. В первую очередь, вытащив Джона из объятий словно помешавшихся и одуревших от счастья служанок, силовик исполнил давнее обещание. Он надел на ещё ослабленного и неспособного воспротивиться пленника кляп. В первые минуты Джон практически запаниковал. Водил руками по прочно затянутому ремню, сжимал зубами шарик и бросал на Цойса испуганные взгляды. Но постепенно пришло спокойствие. Джон улёгся на бок на покрытой неким непромокаемым материалом койке и медленно водил пальцами по кляпу туда и сюда и время от времени тихо вздыхал, прислушиваясь к своим ощущениям. Конечно, это было унизительно. И будило болезненные воспоминания, начиная давними, застарелыми о концлагере и заканчивая наказанием от Скайнета уже здесь, в гареме. Но едва ли немец имел подобную цель. Поджав ноги по-турецки, он просто сидел рядом на полу и внимательно наблюдал. Затем, дождавшись относительного спокойствия, он протянул руку и зарылся пальцами в волосы, то грубо сжимая, то почёсывая и поглаживая. Заглядывая в глаза. Джон еле заметно кивнул. Цойс сбросил одежду и медленно улёгся рядом, запустив пальцы в анус. Джон чаще задышал, но расслабился, насаживаясь на пальцы и покусывая кляп. Неясно, зачем его готовить? Его только что без остановки несколько раз брали два немаленьких парня. Но Цойс преследовал лишь свои цели. Слегка надавив на простату, он вынул пальцы и пошло их облизал, прижимаясь к Джону. Затем снова принялся дразнить. Джон задрожал. — Ты ведь уже понимаешь, что вляпался, да, командир? Непривычно и очень притягательно пахнешь. А после соития с тобой чувствуешь себя так, будто лучший в жизни приход отхватил. Я ещё держусь, а шалавам просто крышу снесло. Зато можешь быть уверен: корчиться от неудовлетворённого желания тебе не светит. У меня тоже была как-то течка. И поверь, это самое хреновое: когда несколько часов, даже и минут, тебя никто не берёт после начала приступа. Джон не мог не согласиться. Уже несколько минут пустоты заставляли жалко всхлипывать и корчиться, крутить задницей, желая получить в себя всё равно что. Даже дубинку или ручку швабры. Словно прочитав его мысли, Цойс достал свою дубинку и, покрутив ею в воздухе, плавно ввёл. При таком количестве смазки, сочившейся из уже несколько замученного тела, она скользнула внутрь легко и вскоре упёрлась в простату. Джон тут же сжал бёдра и попытался насадиться сильнее. Но дубинка тут же выскользнула наружу. — Не-а. Можешь лечь поудобнее. Можешь ласкать свой хуй. Я добрый и пальцы тебе ломать за это не стану. Но попкой не верти. Не обделю, не бойся. Джон и не боялся. Он вообще слабо сейчас соображал. Только на задворках сознания бродили мысли о том, кто же сейчас заботится о Скотте, и так ли ему хреново, как ему самому. Но, по большей части, он был сейчас тем, кем его часто обзывали. Сучкой, подстилкой. Женщиной. Похотливой самкой, спокойной только в объятиях очередного самца. С одной стороны он хотел, чтобы всё это поскорее кончилось. С другой же был рад тому, что ему не дают забиться обратно в дурацкую скорлупу. Можно будет потом попытаться действовать. Вот только как? Цойс ещё довольно долго с ним играл. Трахал дубинкой и пальцами, кусал за плечи, мучил соски и член, наконец, вошёл сам и долго, неистово трахал, то замедляя, то ускоряя ритм. И снова. И снова. Наконец, будто пересилив себя, отпустил и, избавив от надоевшего и начавшего причинять боль кляпа, собственноручно вымыл в душе и, споив чаем с явным добавлением каких-то лекарств, силком уложил спать, удовлетворённо вздыхая и неспешно тиская в объятиях. Поборовшись только для вида, Джон уступил действию медикаментов и заснул, свернувшись клубком и ускользающим сознанием радостно ощущая, что симптомы течки почти утихли. Пусть и временно.