Корни, что цепляют

2022 год — восемь месяцев с похорон Старателя в Японии Шото: 23 года Изуку: 23 года Мидория женится теплой апрельской субботой, и Шото старается не чувствовать, как его сердце раздирает наблюдение за этим процессом в самом лучшем разрешении. Со своего места в заднем ряду он слышит только обрывки клятв. Разбросанные слова и хрупкие обещания вечности сыпались тут и там с каждым оглушительным ударом сердца в ушах Шото. Он определенно благодарен тому, что сидит сзади. Он не знает, что делал бы, если бы слышал каждое слезливое признание, выливающееся из Мидории последние несколько минут в сторону его краснеющей невесты. Но Шото уверен, что не смог бы держаться достойно и даже отдаленноспокойно. Он не знает, какая она вне рабочего времени и своего по-идиотски идеального лица — медсестра, как несколько недель назад на интервью говорил Мидория. По сути, она добрых десять минут отчитывала его, когда он сломал руку во время драки в центре города. Ирония брака Изуку на медработнике тоже не ускользает от Шото. В общем, они почти слишком идеально друг другу подходят. Как для книжки, о которой постоянно говорят. Арт-галерея, где проходит церемония, вся в белом, отполирован паркет, окна чистые, а янтарный свет сумерек освещает все. Солнце теплое и сидит идеально над горизонтом, как будто Мидория лично позвонил во вселенную и попросил один идеальный день для меня и любви всей моей жизни, пожалуйста, и спасибо. Все в красиво и роскошно — пышные букеты цветов, стоящие по обе стороны прохода, сиреневые ленты, привязанные к каждому стулу в идеальных бантах, и нити гирлянд, которые свисают с потолка, как подвешенные, замороженные светлячки. Десять разных видов Слишком, и Шото ненавидит каждую их деталь. Из более сотни пришедших только несколько человек заметили Шото и попытались развести его на разговор, но он стратег от бога. Он сделал правильный выбор и пришел за десять минут до начала церемонии, потому что, твою мать, он не хочет здесь находиться, и ему не хочется даже признавать, что это все происходит в реальной жизни. (В богатстве и бедности.) Это не должно быть так больно, думает про себя Шото, когда Мидория надевает кольцо на длинный и аккуратный палец Люси Олбрайт. После трех лет тишины в сети это не должно быть так… болезненно. Как рана, оставленная гноиться, плоть, воспаленная темно-красным и готовая сгореть дотла при малейшем раздражении. Шото чувствует, как его решимость гниет с каждой секундой напряжения и каждым радостным всхлипом собравшихся. Он видит, как в третьем ряду плачет Урарака, даже глаза Тсуи выглядят покрасневшими от зрелища. Он хочет потянуться вперед и потрясти их за плечи, крикнуть им что это неправильно, так неправильно, почему никто кроме меня этого не видит? У него не должно быть чувства, что его ударили ножом в ребра, когда Мидория произносит свои клятвы с сияющей, блять, улыбкой на лице. Шото не должен чувствовать вкус уксуса во рту, когда невеста запинается на клятве и почти роняет кольцо, получая теплые смешки от толпы, ведь ее любят до боли. У него вообще не должно быть чувств, на самом деле. Прошло три года. У Шото нет прав на Мидорию, и никогда не было. И все же. Шото отворачивается, когда жених и невеста закрепляют свою любовь благочестивым поцелуем. Собравшиеся разрывают галерею аплодисментами, и Шото слышит улюлюканье со стороны, где Каминари, Киришима и Серо сидят вместе, с телефонами в руках, как будто они выкладывают весь процесс. Всемогущий открыто всхлипывает в плечо Мидории Инко в переднем ряду, и горном высмаркивается в платок. Шото видит Бакуго, развалившегося неподалеку, зыркая на Мидорию как на преступника века. Но взрывающий герой не старается никого убить в реальности, поэтому Шото думает, что он не так зол, как кажется. Айзава-сенсей- Вообще, Айзава, возможно, спит. Сложно сказать отсюда. Шото делает глубокий вдох и пару раз хлопает в ладоши с фальшивой улыбкой на лице, когда Мидория и его жена идут по дорожке рука-в-руке. На их лицах широкие улыбки, на их пальцах сияют кольца. Вместе они выглядят идеально. Шото пытается не язвить. Он пытается не блевать. Он много чего пытается не делать, и с треском проваливается в большинстве из дел. Вскоре Шото выясняет, что банкет еще хуже церемонии. Его хватают Урарака, Иида и Асуи и устраивают допрос с пристрастием о жизни, пока он окончательно не теряет настроение. («Да, быть номером Три очень сложно, нет, я не знал, что вы с Асуи женитесь следующей весной, да, конечно, я приду…») Киришима дергает его и вызывает на игру с алкоголем через несколько минут — предложение быстро отклоняется, несмотря на соблазн напиться и забыть обо всех проблемах, словно первокурсник на первой пьянке. Вместо этого, Шото выдавливает поверхностные «поздравления с тем, что его поймали!», кладет карточку в маленькую коробочку в дальнем конце комнаты и проскальзывает на свое место за ужином, потому что не знает, что еще можно сделать. И после этого все становится… расплывчато. Края размазываются, и цвета плывут, акварельные краски мутные, пока Шото страдает оставшуюся часть приема. Он помнит, как пробовал блюда, не чувствуя их вкуса, и как выслушивал слезливые тосты остальных гостей. А еще он помнит шампанское — много шампанского. Оно отдает горечью в горле и опускается с приятным жжением, от чего его левая сторона нагревается намного сильнее положенного. Прежде, чем Шото это понимает, гости начинают танцевать, а он сидит на свободном месте у открытого бара, высиживая вечер с напускным безразличием. Он видит Мидорию на танцполе, кружащегося со своей невестой. Та хихикает и краснеет. Она идеально счастлива, когда юбки кружатся у ее лодыжек, а цветы вянут один за другим в удушливой жаре зала. Ее волосы золотые, ее губы розовые, пухлые и милые, когда растягиваются в счастливую улыбку, обнажая жемчужные зубы и ямочки, которые почти полностью повторяют ямочки Мидории. Шото думает, что мужчине с улыбкой суперновой логично жениться на девушке с солнцем в волосах и яблоками на щеках. «Слишком идеально», — думает он. Вся планета будет вертеться вокруг пальцев их детей, как только они появятся на свет. Их идеальные, прекрасные дети. (В болезни и здравии.) Шото опускает стакан чуть жестче нужного на стойку и тихо извиняется, после чего уходит в сад на улицу. Ему нужно оттуда уйти. Он не может сидеть там дольше, не может смотреть, как это разворачивается перед его глазами, словно ужасающая четырехмерная картина, ничего из этого не может — он даже не знает, почему решил, что у него получится. Шото ныряет в аккуратно подстриженный лабиринт живой изгороди, как человек на задании, не думая, куда он на самом деле идет, потому что ему все равно. Звезды, сияющие в небесах, холодные, как кусочки льда в непроглядно черном море. Шото смотрит в небо, пока ноги несут его вперед, надеясь и молясь, что они унесут его подальше от безумия на банкете, или что они унесут его в космос и позволят ему там задохнуться. Он не хочет думать о хихикающих малышах с пухлыми животиками и копнами зелено-золотых волос, способных остановить мир одной лишь улыбкой. Он не хочет думать о Мидории с семьей и белым штакетником, даже если он заслуживает этого всего и даже большего. Он не хочет думать ни о чем из этого, но Шото так устал, и его конечности тяжелые, и ему не кажется, что он идет куда-то, почему он никуда не идет-? Шото моментально останавливается. Он тяжело дышит, запах ощущается горьким морозом во рту, но он все еще слышит поздравления с верхушек изгороди. Его чувства все еще на пределе, достаточно острые, чтобы ему казалось, что он тонет. Но ничего не изменяет того факта, что Мидория-Изуку, быстро исправляет себя Шото — женился на не том, блять, человеке. И Шото… сидел там, позволил этому случиться. Как будто ничего не было. Как будто то, что было между ними в Нью-Йорке, было мелочью. Как будто Шото вообще никогда его не любил. Грудь Шото сдавливает, воздух из легких выбивает моментально. Он закрывает рот рукой, когда всхлип проходит мимо его пальцев, душа его и захватывая, пока он не лишится воздуха. Его сердце рвет, разрывает, раздирает на тысячу частей, которые, он знает, ему не собрать за всю жизнь. Он кувыркается вниз головой, извиваясь и пытаясь ухватиться за поручень, когда падает вниз, вниз, вниз в бездонную пустоту в груди, о существовании которой он до сих пор и не подозревал. Так ощущается падение без страховки? Упасть с головой во что-то бесформенное и сложное, прекрасно понимая, что ты больше никогда не увидишь дневного света? Вот какого любить кого-то настолько невозможного и идеально глупого, как Мидория Изуку? Или это что-то совершенно другое — что-то чистое и безусловное и бесконечное, растягивающееся в пространстве, слово вечерняя тень с мягкими, расплывчатыми краями, прижимающимися во что-то смутно знакомое. «Что-то, напоминающее смерть», — шепчет его разум. Шото смаргивает горячие слезы, размывающие зрение, превращающие края сада во что-то более смертоносное. Ему хочется облокотиться на один из кустов сирени, просто чтобы посмотреть, порежут ли они его. Он не может решить, заслуживает он этого или нет. Трясущийся Шото вытягивает руку, чтобы коснуться ближайшего куста. Его зубы сжаты, а лицо покрыто кусочками льда, которые он не чувствует. Его пальцы трясутся от скрытых мышечных спазмов, когда он миллиметр за миллиметром приближается к бледно-фиолетовым цветкам. Бесчисленные крошечные соцветия остры как бритва в лунном свете, сиреневые лепестки отливают расплавленной сталью и блистают своей остротой. «Просто сделай это», — озлобленно говорит он себе, когда начинает колебаться. — «Посмотри, будешь ли истекать кровью так же, как остальные». Шото тянется, чтобы сжать руку, пальцы вытягиваются, суставы напрягаются— — Шото! Он моментально останавливается. Пальцы едва касаются самого близкого пучка цветов. Его глаза закрываются. Он бормочет молитву, короткую, милую и упрашивающую, но до этого он ни разу не получал ответ. Сейчас его ожидать тоже нет смысла. — Ты не должен быть здесь, — измотанно говорит он Изуку, не смея к нему повернуться и убедиться в реальности. Он опускает свою руку, кожа внезапно становится холоднее на десять градусов. Гравий хрустит под блестящими туфлями. Воздух достаточно плотный, чтобы проглотить. Шото пытается не подавиться. — Я видел, как ты уходил с банкета, — где-то из-за его спины мягко говорит Изуку. Шото чувствует, как понемногу умирает с каждым слогом. — Ты выглядел… Он не утруждается закончить предложение, потому что в этом нет смысла. Шото знает, как он, должно быть, выглядел, когда уходил — разваливающийся по швам, достаточно широким, чтобы кто-нибудь залез и разбился об острые осколки его сердца.Он должен был догадаться, что Изуку это заметит. (Ты не должен здесь быть.Слова отдаются эхом в его голове, отдаются где-то глубоко и неизвестно.) Он чувствует руку на своем плече, но в ней нет ни веса, ни тепла. Это нежное касание, невидимое что-то, что ощущается как едва заметный бриз. Моргни, и упустишь. Шото держит глаза широко распахнутыми. Шото поворачивается к нему лицом, готовясь к худшему. На Мидории широкие брюки и полностью застегнутая рубашка, рукава закатаны вокруг его извилистых предплечий. Шото не может различить веснушки, которые, как он знает, должны там быть, усеивающие равнины и подъемы рук Изуку, как крапинки корицы, которую он всегда хотел попробовать. Боже. Все просто так размыто. — Изуку, — выдыхает Шото, не доверяя своему собственному голосу. Рука Изуку все еще на его левом плече, удерживая на расстоянии вытянутой руки. — Ты не должен тут быть. Гости тебя потеряют. — Ты меня потерял, я прав? И ты гость. Технически, я не нарушаю никаких правил, — замечает Изуку. Он замолкает на момент, нервно шаркая ногами. — Знаю, прошло много времени с нашего последнего… эм, разговора, — на его лице появляется неуверенная улыбка — это чуть больше, чем пустая попытка убеждения. Это не улыбка Шото — та, которая появляется поздно ночью с попкорном, сопливыми мыльными операми и рекламными роликами, играющими достаточно долго, чтобы потом их цитировать. Нет, эта улыбка слишком фальшивая и прозрачная, как целлофан. Шото хочется ее разорвать и собрать на месте. Он хочет снять это глупую показушную улыбку и вывернуть наизнанку, набить на уголках до тех пор, пока она не начнет сиять в темноте так же ярко, как раньше. Шото пьян в стельку из-за приторного облака собственных страданий. Он не может остановить поток слов, даже несмотря на свою боль. — Я бы сказал, что три года — больше, чем много времени, — его слова медленные и приторные, они тянутся друг к другу, растягиваются. Он смотрит на Изуку сквозь ресницы. — Тебе так не кажется? Треск. Он появляется в шаткой тишине, раскалывая ее, как бездонная пропасть. Это несовершенство на грани того, чтобы быть совершенно непоправимым, паутина трещин расползается по всему, о чем Шото осмеливается подумать. Лицо Изуку чуть сморщивается во что-то плоское и пластиковое, предназначенное для остальных — не для кого-то вроде Шото. Он опускает руку, пальцы сворачиваются в кулаки. — Не надо, — мягко говорит он, голосом полным боли и таким, таким сломленным. Он морщится. — Не делай этого. Прошу. Не сегодня. «Ты не должен быть здесь», — предательски шепчет его мозг, но он не знает, что делать с этими липкими, горькими словами. Шото прикусывает язык и сжимает кулаки, чтобы побороть гравитацию. — Это нечестно. Ты сам вышел сюда. Я не заставлял идти за мной. — Разговор не о честности, Шото. Я просто вышел убедиться, что с тобой все в порядке. Звук имени отправляет осколок льда прямо в центр сердца Шото, протыкающий желудочки и предсердия с венами, чтобы он истек кровью наверняка. Он выдыхает смешок, который совсем не похож на смех, и качает головой. — Ты- Ты не можешь говорить это и называть меня по имени. Либо одно, либо другое, Изуку. Ты не можешь использовать оба варианта. Губы Изуку сжимаются в узкую линию. — Ты говоришь об этом так, словно у меня есть выбор. — Он есть. — Ты сделал выбор за меня, когда уехал, не попрощавшись, — он хмурится и качает головой. — Проблема не в выборе того или другого — проблема в том, что у меня не может быть ничего. Его челюсть сжимается сама по себе. — Я ушел, потому что должен был. Ты это знаешь. — Нет, — срывается Изуку. Он делает полшага вперед. –Ты ушел, потому что был напуган. Ты держался на расстоянии, потому что был напуган, и перестал со мной разговаривать, потому что был напуган, — его глаза сужены из-за горького неверия и слабого отвращения. — Валяй, ври себе о чем угодно, Шото, но не смей врать мне об этом. Я этого не допущу. — Ты тоже со мной не связывался. Что я должен был думать? Изуку взмахивает руками. — Не знаю, может, буквально, что угодно, кроме того, на чем ты зациклился в итоге? Было бы неплохое, блять, начало. Он фыркает. — Да, потому что ты не позволил бы мне снова ворваться с танцем в твою жизнь после произошедшего. Играй по своим же правилам, Изуку: если я не могу себе лгать, то ты тоже. Ты знаешь, все было бы не так просто. — Конечно, не было бы, — выпаливает он. — Смысл не в этом. — Тогда в чем? Ты не должен быть здесь. — Смысл-- — глаза Изуку сверкают, на его лице бледнеет во что-то серое и незнакомое, края растворяются под покрытием глубоких теней. Он торопливо вытирает глаза и качает головой. — Смысл не важен. Важно то, что ты тянулся не больше меня, ясно? Я дал тебе каждый шанс, Шото. Три года шансов. Я дал тебе все пространство, которое ты хотел и в котором нуждался, но до этого момента ты не пытался ничего сделать. Глаза Шото опасно щиплет, но он смаргивает слезы, потому что черта с два он заплачет перед Изуку. — Я не мог не прийти на твою свадьбу. Изуку фыркает, звук жестко бьет по органам. — Еще как мог. Многие отказались. — Многие — не Номер Три. Пресса заметила бы. — Ждешь, что я поверю в этот бред с прессой? — с недоверием спрашивает он. Он качает головой. — Нет, я на это не куплюсь. Ты согласился прийти, хотя отказаться мог так же легко, как остальные. Ты не должен быть здесь. Но Шото не знает, почему он здесь. Он не может ответить на вопрос Изуку, на свой тоже — ни сейчас, ни потом. Он хочет сбежать, но ноги словно приклеены к земле, удерживают его на месте, пока секунды растягиваются и увядают, как те пастельные цветы в волосах Люси Олбрайт. Шото хочет убежать и никогда не оглядываться назад. Он хочет забрать Изуку с собой и пройти с ним через всю жизнь, спотыкаясь, смеясь и любя его, как в ту ночь в Центральном Парке. Он хочет найти героя с Причудой управления временем и изменить каждое свое решение, сделанное со времен старшей школы, начиная с того момента, когда он не признался в своих чувствах на выпускном, а пожелал Мидории хорошего, приятного лета. Шото хочет то, что не может получить. То, что никогда не получит. Это все слишком, эмоции давят на Шото со всех сторон, готовые раздавить в лепешку. Его дыхание непроизвольно учащается. Изуку в нескольких дюймах от его лица, и его глаза такие, блять, зеленые, даже несмотря на то, что все вокруг них серое, унылое и скучное. Каждый лист лишился своего цвета и каждой капли жизни. Руки Шото трясутся, и лед поднимается по предплечью под тканью пиджака, но к черту это, ему наплевать. Он целует Изуку и ненавидит себя за это. Он ненавидит себя больше, чем что-либо за всю свою жизнь. Поцелуй краткий и целомудренный, закрытый и долгий, как обещание. Шото не может пройтись по топографии зубов Изуку или почувствовать вкус шампанского с его губ на своем языке, не может снова изучить его небо или звуки, которые тот издавал, когда Шото оттягивал его нижнюю губу. Он, в принципе, не может ничего почувствовать. На его губы мягко давит, покалывая, невесомо, и морозящее ощущение льда, покрывающее его левую сторону, удерживает его от того, чтобы загореться белым под одеждой. Ты не должен быть здесь. Ты не должен быть здесь. Где же я тогда должен быть? Шото со вздохом отрывается, отходит с широко распахнутыми глазами и закрывает рот ладонью. Ужас быстро и крепко устраивается в его животе, когда он понимает, что сделал. Мидория ни на дюйм не двинулся. Его губы красные и блестящие, мягкая плоть переливается под тусклым светом звезд. Он смотрит на Шото с широко распахнутыми глазами, ресницы отбрасывают длинные тени на черты его лица, и он стоит здесь, пораженный, и полностью, блять, разрушенный в день своей свадьбы. Калейдоскоп эмоций играет на его лице, слишком быстро, чтобы Шото мог их отследить. — Прости, — удается выдохнуть Шото. Он видит, как Мидория отходит дюйм за драгоценным дюймом — каждый из них может быть и милью. — Прости, прости. Простипрости- Он проваливается в темноту.

(Пока смерть не разлучит нас.)

С вдохом, Шото просыпается и поднимается на кровати. В груди тяжело, и на искусанных, потрескавшихся губах дыхание собирается в бледный пар, как первый зимний мороз. Холодный воздух касается груди, на правом плече собираются замороженные капельки и грудные мышцы, как капли росы, безжизненно мерцают в лунной темноте. Он нервно осматривает свою квартиру, поначалу не понимая, где он или даже какой сейчас день, после чего все обрушивается на него прибывшей волной. не реальноне реальноне реально Он уже не на свадьбе. Он даже не в Америке, чтоб тебя. Шото в Японии, его ноги запутались в простынях собственной кровати. Картинки из кошмара постепенно окрашиваются в серый. Свадьба была почти ровно шесть недель назад. Шото помнит, как пил шампанское и слушал мелодичный смех Урараки и пышные поздравления Ииды в течение нескольких часов. Он помнит, как избегал пробивающего взора Амелии, посылавшей ему обеспокоенные взгляды через весь зал, как будто та пыталась залезть к нему под кожу и просмотреть все воспоминания, одно за другим. Он помнит, как ходил по саду поздно ночью, засунув руки в штаны и стараясь удержать свое лицо от проявления каких-либо эмоций, потому что он хороший друг, черт возьми. Он помнит, как жал руку Мидории в очереди гостей и врал сквозь зубы. — Поздравляю, — сказал ему спокойно и осторожно. — Я очень за тебя рад. Шото непроизвольно покрывается мурашками и проглатывает комок в горле, делает глубокий вдох, чтобы успокоить свое бьющееся с невероятной скоростью сердце. Воздух в квартире стал просто ледяным, отправляя табун мурашек по спине. Он окунается в это ощущение. «Не реально», — напоминает он себе. — «Не реально». (Только это все реально, и Мидория женат уже шесть недель. Женат на не том человеке. Идеальном, прекрасном, не том человеке.) Рядом движение. Шуршание, а затем стон. — Мммхм, — ворчит мужчина, свернувшийся под простынями рядом с Шото. Его темные волосы приглажены к одной стороне, и край тату выглядывает из-под складки простыни на талии. Чернила заворачиваются вверх по левой стороне торса, как кружащийся водоворот чистых черных линий, которые выглядят и вполовину не так привлекательно, как прошлой ночью. Шото не помнит его имени. — Что-то не так? — бормочет грубо он в подушку. Глаза все еще закрыты, он покрывается мурашками и сворачивается в клубок, прижимаясь ближе к левой стороне Шото, так как оттуда легче всего получить тепло. Шото тошнит. Нет, он чувствует слишком много. (Он не чувствует вообще ничего.) — Нет, — спустя мгновение тихо говорит, опускаясь на слишком мягкие простыни. — Все в порядке.