Корни, что цепляют

П.П.: Петрикор — землистый запах после дождя. П. а.: Как уже говорилось ранее (п.п. — в других примечаниях, которые УЖЕ ДОБАВЛЕНЫ), в этом фике не будет измены, но это не значит, что чувства не будут теплиться и слегка пульсировать под поверхностью. Изуку любит свою жену точно так же, как в день их свадьбы. Шото не наплевать на Изуку, но пять лет разлуки сильно заглушили чувства. Держите это в голове, когда читаете. Изуку знает, что надежда — штука капризная. Она трепещет и увядает от легчайшего прикосновения, мягчайшего слова или милейшего подбадривания. Она может вырасти во что-то огромное и бесконтрольное, даже полностью безосновательно. Будучи Символом Мира, Изуку знает лучше любого, насколько хрупкими могут быть шелковые лепестки надежды — и, что важнее, насколько опасными. Изуку с трудом отрывается от места с правой стены и почти спотыкается о свои ноги, чтобы занять свое привычное место слева от Тодороки, не утруждаясь спрятать удивленный, полный надежды взгляд, без сомнений, нарисованный на каждой черте лица. Он знает, ему нужно быть осторожным. Быть готовым к грядущему. Он не может прочитать Тодороки в темно-голубом свете туннеля, но он практически слышит мысли полутеплого полухолодного героя так же хорошо, как свои собственные. Глухое эхо… не очень приятно. Я знал тебя. Правда, правда знал. Когда-то. Больше нет. Звук отпрыгивает от бетонных стен, отбиваясь рикошетом, словно пуля, для ухода от которой Изуку слишком медлителен. Он зарывается где-то глубоко внутри него — колючки ежевики на стебле надежды: длинные, зловеще острые. Все всегда забывают об этих колючках, пока не ранят пальцы и не пойдет ярко-голубая кровь.       Я мог бы уйти, если бы ты этого захотел. Он тонкий, как бумага, и полупрозрачный, в одной капле воды от увядания.       Даже не смей. Он думает о бдительности и том, как хорошо было бы сейчас иметь ее при себе. Изуку чувствует эти отравленные острые шипы, дергающие и тянущие завитки отпечатков пальцев, когда те пытаются зацепиться и погрузиться глубоко под кожу. Он чувствует нежные бархатные лепестки и пушистые листья, манящие обещанием чего-то нежного и непостоянного. Его касание легко. Береженого бог бережет — по крайне мере, пока Изуку не узнает больше. Он с большим трудом напускает спокойствие на лицо и равняется с Тодороки. У них есть задание, так? Что-то важное? Оно не кажется особо важным. Теперь туннели кажутся длинными и бесконечными и достаточно глубокими, чтобы поглотить обоих. Они обыскивают закоулки и трещины, комнаты с переключателями и кладовки, склады и лаборатории. Какое-то время ни один из них не говорит. Что они могут сказать? Прости, что не звонил пять лет? Мы с женой очень благодарны за подаренный на свадьбу тостер? Нет. Слов недостаточно. Их всегда недостаточно, особенно когда дело доходит до кого-то вроде Тодороки Шото. И все же крохотная часть Изуку хочет, чтобы туннель был бесконечен. Чтобы тьма связала их мягкими, как масло, проводами и шерстяной пряжей, чтобы они еще немного побыли в полном одиночестве. Возможно, только возможно, они могли бы существовать по другую сторону времени, гибкие и полные надежды, хрупкой, как крылья бабочки, впервые со времен старшей школы — старшей школы, когда мир был достаточно огромным, чтобы казаться непокоримым, злодеи пугали, а учителя всегда знали лучше. Старшей школы, когда они любили друг друга и слишком боялись об этом сказать. (Вечно семнадцатилетние и глупые, лишь друг с другом рядом и звездами, видевшими все. С ними всегда были звезды — но здесь их уже нет.) В итоге тишину нарушает Тодороки. Изуку не понимает, благодарен ли за это. — Итак, — робко начинает он через полчаса бесплодных поисков. Он осторожно подбирает слова, прокручивая на языке каждое, словно таблетку. — Как у тебя дела? Любезности. Изуку может справиться с обменом любезностями. — Выматывающе, — сразу отвечает Изуку. Колени подрагивают, но это просто правда. Он искоса смотрит на Тодороки. — А у тебя? Рядом с губами Тодороки мелькает тень, и Изуку не может ее рассмотреть с этого угла — возможно, это ухмылка. — Тоже выматывающе. Агентство снабжает меня работой. Он позволяет себе тихо усмехнуться. Звук кажется громким, когда ударяется о зубы. — Да, знакомое чувство, — продолжай игру, Изуку. — Как твоя семья? Тодороки делает глубокий вдох и пожимает плечами, обходя толстую оранжевую трубу, торчащую из трубы коллайдера. — У них все хорошо. Мама переехала в новый дом в Кюсю после смерти отца. Ей там нравится. Изуку понимающе кивает, и они идут все дальше и дальше в темноту. — Прекрасно, — он вспоминает невероятную печаль в глазах Тодороки Рэй на похоронах два года назад и чувствует, как сжимается его сердце. — Она… Счастливее? То есть, от Кюсю до места твоего работы долго ехать. Должно быть, вы нечасто видитесь. — Юг ей подходит. Я приезжаю при каждой возможности, — говорит Тодороки, пожимая плечами. Потом из его носа вырывается поток воздуха, который почти можно назвать смехом. — Тот факт, что ее внуки рядом, помогает. Ей есть, чем заняться. В голове Изуку что-то щелкает. Он резко давится и спотыкается на полушаге, коленки трясутся, словно желе. Он смотрит на Тодороки, глаза — размером с блюдца. — Ты- Что? У тебя есть дети? Когда ты успел? Тодороки секунду пораженно смотрит на него. Изуку сказал это на английском? Или испанском? На японском? Боже, в такие моменты он не понимает — возможно, на всех вместе. Но потом глаза Тодороки распахиваются от запоздалого понимания, и щеки приобретают легкий оттенок розового на острых скулах. — Ох, нет, они не мои, — объясняет он, звуча так взволновано, как может только Тодороки Шото — что, кстати говоря, значит едва ли взволновано. Он прочищает горло. — Я имел в виду детей сестры. Фуюми — ты ведь ее помнишь, да? У нее есть дочка, ей в этом году два. И скоро будет племянник, кажется. Они, эм, — он сглатывает, стреляя глазами в сторону. — Они еще не объявляли пол. Так что. Облегчение, с которым приходит это открытие, почти плавит Изуку в лужицу прямо на месте. Затем приходит стыд, и Изуку чувствует, как его лицо покрывается волдырями от жара. — Оу, — он трет заднюю сторону шеи и отводит взгляд, пялится на одну из труб в потолке с невероятной концентрацией. — Эм. Конечно. Ну, рад это слышать. Виснет тяжелая, словно бархатные шторы, тишина. Они продолжают обход, взгляды опущены, пальцы дергаются, вытягиваясь за чем-то, что не могут увидеть. Изуку чувствует, как шипы впиваются чуть глубже, угрожая повредить кожу. Они проходят через альков из разноцветных труб, когда Тодороки снова говорит голосом тихим и задумчивым. — Рад слышать о моей маме, — тихо говорит Тодороки, и Изуку слышит, как тот хмурится, — или об отсутствии у меня детей? Оба. Определенно, оба. Изуку смеется, как ему кажется, слишком громко. Соври, черт возьми. Сожми зубы и соври. — Очевидно, о твоей маме! И семье твоей сестры. Должно быть, быть дядей здорово, да? — рядом с ними мычит труба коллайдера; в ушах раздается вибрация, пульсирующая одновременно с грохочущим сердцебиением. Изуку надеется, что Тодороки этого не слышит и выжимает из себя улыбку. — Уверен, ты испортил их донельзя, дурачок. Тодороки смотрит на него своим особенным выражением лица, наполовину закрытого тенью. Глаза сщурены, между бровей — морщинка, губы тонкие и бесцветные в призрачном сиянии туннеля. Соври. — Хэй, — говорит Изуку, едва улыбаясь. Он вытягивает руку и легко бьет слишком теплое плечо Тодороки. — Я за тебя счастлив, чувак. Правда. Это не ложь. Не совсем. Наполовину правда, возможно, но точно не ложь, потому что Изуку счастлив несмотря ни на что. Это опустошающее счастье, которое почему-то кажется не к месту, но это все равно счастье, и это должно считаться. Не то чтобы от мысли, что у Тодороки есть дети, Изуку становится нехорошо. Совсем нет. Вообще, при подходящих обстоятельствах Изуку бы поставил на то, что Тодороки будет замечательным отцом. Возможно, в идеальном мире — в мире без злодеев или Причуд или международных кризисов. В этом мире Изуку может увидеть завтраки в субботнее утро с газетой на столе и ребенком на коленях Тодороки, пока они ломают головы над комиксами и кроссвордами (что есть и всегда будут намного лучше Судоку). Он пытается представить Люси, делающую все то же самое: с книгой в руках, с согнутой спиной и с ребенком, с блондинисто-зелеными волнистыми волосами, сидящим возле дивана. Картинка была отчетливее когда-то. Сейчас же все… размыто. Туманно. Изуку проглатывает свое сердце и марширует дальше. Соврисоврисоври Тодороки все еще внимательно за ним наблюдает, двуцветные глаза прищурены в тихом тщательном изучении. Вначале Изуку беспокоится, что тот начнет давить, снимать кожу с его жизни, как с какого-то мандарина, и достанет все несъедобные семена, потому что он всегда был ужасающе хорош в подобном — даже во времена старшей школы, когда эмпатии у него было столько же, сколько у декоративного каменного сада. Тодороки есть и всегда будет чутким к недостаткам — Изуку просто не хочется, чтобы это проявлялось сейчас. У Изуку бегут мурашки от дурного предчувствия. «Не спрашивай, не спрашивай, пожалуйста…» Тодороки резко выдыхает через нос и разворачивается, знаком показывая Изуку идти вперед. Еще двадцать пять километров. Слишком много территории для обхода и недостаток времени. Изуку идет следом с благодарной тишиной. — У тебя есть фотографии? — пытается Изуку спустя несколько сотен метров пустых и отзывающихся эхом туннелей. Он низко наклоняется, чтобы посмотреть сквозь металлическую решетку в полу. Она достаточно большая, чтобы в нее пролез человек, в крайнем случае — два. Не увидев ни движения, ни смещенных болтов и винтов, он говорит. — Чисто. Тодороки показывает на металлическую дверь слева. — Проверь здесь, я пойду направо. Фотографий чего? «Попытайся пошутить», — подсказывает ему разум. Это не самая худшая из всех его идей. — Ну, очевидно же, металлических дверей, — Мидория отступает назад и упирает руки в боки, оценивая дверь перед ним. Он показывает на нее с пластиковой улыбкой и руками, вытянутыми в лучшем образе Ванны Уайт*. — Сталь, алюминий, карбид. С ручками я справлюсь без проблем, но трудности могут возникнуть с автоматическими датчиками, если они не слишком громкие. Изуку молится, чтобы шутка зашла. Он молится и молится и молится и вспоминает о шутках про PowerPoint и цветных гистограммах и ого, мы так веселились вместе, правда? Это было по-настоящему? Мне это не приснилось? Изуку кусает свою губу, пока не начинает волноваться, что зубы вот-вот коснутся плоти. Тодороки выпрямляется на месте, где сложился над коллайдером в проверке труб и колб, идущих куда-то вниз. Он упирается локтями в колени и весело смотрит на Изуку, покачиваясь на пятках. Его волосы светятся в темноте, как радужное сияние звезд. Изуку хочет потянуть за каждую прядку и проверить, такие же ли они жесткие, как кажутся. Идиот. Соври. Тодороки открывает рот, скорее всего, чтобы спросить, что за хрень с ним происходит или что он курил, но Изуку его перебивает до того, как тот вымолвит хоть слово. Он, в принципе, не уверен, был ли у него ответ на вопрос. — Прости, неподходящее время для сарказма, — выпаливает Изуку. Он неловко смеется, потирая заднюю сторону шеи. — Я, эм, говорил о твоей племяннице. Фото. Эм. Ее. Не знаю, как ее зовут. — Мизуки, — припечатывает Тодороки. Изуку кивает. — Мизуки. Конечно. Чудесное имя. Чудесное, чудесное. «Господа Бога ради, Изуку, захлопнись–» Лицо Тодороки внезапно меняется, становится мягче по краям, несмотря на острые тени, идущие вверх-вниз по скулам и острому кончику носа. Его губы выгибаются в почти улыбку, и он слегка кивает. — Да, у меня есть несколько фото. Фуюми отправляет по возможности. Изуку рывком открывает дверь и проходится пальцами по порогу, ища датчики или изогнутый металл, означающие взлом и проникновение. Ничего не найдя, он ее закрывает. — Чисто, — заявляет он. Неловкость разрастается. — Могу я посмотреть? В смысле, если это не слишком– — Может позже, — Тодороки поднимается на ноги и вытирает руки, покрытые пылью, о штаны. — Нам еще нужно закончить осмотр. Это не прямой отказ. Изуку вытянет из этого максимум. Он старается не взмахивать победно кулаком и едва-едва справляется с подавлением порыва. Вместо этого он улыбается и кивает, и они без лишних слов двигаются дальше. Они продолжают идти семимильными шагами, даже когда метры переходят в километры, а минуты — в часы. Время течет вокруг, сгибается, приобретает форму, прижимается к их напряженным плечам и подергивающимся пальцам. Он считает свое сердцебиение, начинаязаново после пяти. — Уверен, она милая, — внезапно говорит Изуку без предупреждения через несколько минут. Он наклоняет голову в сторону, пытаясь представить маленькую девочку с белыми волосами и серыми глазами. Очаровательная. Без сомнений. — Это так, — без колебаний отвечает Тодороки, его голос ровный, он словно факты излагает. Он замолкает, а потом добавляет. — Хотя, полагаю, мое мнение может быть немного предвзято. — Немного? Тодороки заметно задумывается. — Ладно, очень предвзято. Изуку усмехается и проводит пальцами по жесткой бетонной стене слева. Пальцы в перчатках появляются и исчезают в голубом галогеновом свете каждой попадающейся лампы, окрашивающей их в безжизненный оттенок ртути. — Никогда не думал, что доживу до момента, когда увижу твое смягчающееся лицо. Ты слишком вжился в свой «ледяной» образ. Твой пиарщик за это поплатится. Тодороки морщится. — Ох, закройся, — бормочет он. — Я не размяк. Изуку цокает языком. — М-м, а мне кажется да. Ты совсем растаял, — Как мягкий пломбир в разгар лета. Он пожимает плечами. — Ты вписываешься в эту картинку, если тебя это утешит. Семейная жизнь тебе подходит. Тодороки уклончиво мычит. — О, правда? А что насчет тебя? Изуку смотрит в узкий коридор — нет, не коридор, альков — слева и хмурится. В конце коридора он видит щиток, а у дальней стены — ряд узких утилитарных шкафчиков. — А что насчет меня? — он трусцой бежит к шкафчикам, открывая их один за другим. Он находит несколько сваленных в кучу запасных халатов, планшет с примерно 2% заряда и кружку кофе, зарастающей плесенью, кажется, с– — Как тебе жизнь в браке? Рука Изуку замирает где-то между мятой дверцей и сердцем. «Соври», — шипит его мозг. — «Соври, соври, соври». Соврать обо всех ночах, что он провел вне дома, променяв теплые улыбки и семейные ужины на погоню за машинами по 42 улице и банды грабителей с узи. Соврать о ночных поездках в Даллас и Лос-Анджелес и Канкун, которые всегда длятся дольше, чем казалось изначально, и о синяках, всегда покрывающих тело, когда он возвращается домой слишком уставший, чтобы проползти дальше дивана в гостиной. Соврать о том, что он и Люси не пытались зачать ребенка примерно три месяца, потому что Люси слишком сильно переживает из-за своей диссертации, а Изуку никогда, блять, не бывает дома. Врать. Иногда Изуку кажется, что хорош он только в этом. Он сглатывает, потом снова тянется дрожащей рукой к шкафчику. Он изо всех сил старается не сорвать дверцу с петель. — Все замечательно, — легко лжет Изуку, держа свое лицо в безопасности тени. Он заставляет свой голос звучать ровно, игнорируя узлы, завязывающиеся и развязывающиеся в его животе. — Просто превосходно. Лучше не бывает. В последнем шкафчике Изуку ничего такого не находит. Контейнер с солеными орешками, почти пустой. Пачка жвачки с корицей, практически нетронутая. (Неудивительно. Корица отвратительна.) За стенкой шкафчика нет спрятанных панелей или оружий массового уничтожения. В общем, этот коридор совершенно чист. Он не знает, зачем вообще сюда вернулся. Тодороки за его спиной молчит, словно мертвец. Изуку знает, что он все еще здесь, только из-за легкого тепла, касающегося его шеи сзади, прямо над лямкой не надетой маски. Мягкое и нежное, как золотые касания заката, дотрагивающиеся до кожи. Успокаивающее. Изуку тихо закрывает шкафчик. Он в норме. Он может справиться с этим. Он уже это делал, в конце концов. Мягко выдохнув, он разворачивается, убедившись, что его подбородок параллелен полу. Потому что Символ Мира должен быть, как минимум, примером спокойствия и уверенности, так ведь? Он поднимает взгляд– Ледяной голубой. Металлический серый. До мурашек бездонные. Тодороки Шото наблюдает за ним со своего места, облокотившись о бетонную стену. Мускулистые руки скрещены на груди, а взгляд такой, словно он хочет снять бесцветный фасад слов Изуку и перерыть все в его сердце, как могильщик в пыльной яме. Словно он хочет раскрыть его, перевернуть и вывалить все содержимое на пол, весь поток иссиня-черного сожаления. Разрушить его и построить заново. Я мог читать твои мысли. Я знал тебя. Разве нет? — Ты слишком много думаешь. Голос Тодороки мягкий, но достаточно громкий, чтобы Изуку услышал его на таком расстоянии. Он моргает и чуть качает головой. — Оу, прости. Я снова бормотал? — Нет, у тебя… — Тодороки повторяюще морщит лоб и хмурится. — Не знаю. Просто у тебя всегда такое выражение, когда ты слишком глубоко погружаешься в свои мысли. Изуку касается глубокой морщинки между бровей. Он растирает ее пальцем изо всех сил. — Прости, я просто… Задумался, наверное. Тодороки не спрашивает, и Изуку не продолжает. Слова прямо на кончике языка, неустойчиво качаясь туда-сюда, прямо на краю зубов. Он думает, что это глупо. Даже задумываться об этом глупо. Еще глупее признать это вслух. Но Тодороки стоит тут, смотрит на него своим проницательным взглядом и выражением лица, которое напоминает Изуку о кроссвордах рано утром, и его сила воли внезапно распадается на части. — Тебе когда-нибудь хотелось все вернуть? — спрашивает Изуку. Голос звучит глухо и невнятно даже для собственных ушей. — Начать заново, сделать все по-другому, увидеть эффект бабочки в действии — и все в этом духе, — он глотает слюну, одаривая Тодороки взглядом, который кажется наполовину отчаянным. — Ты понимаешь, о чем я? Тодороки ничего не говорит. Не двигается. Его левая бровь шевелится совсем незаметно, едва ли шевелятся мышцы, едва ли что-то происходит. Стоило соврать, Изуку. Тишина тянется, натягивается, как тетива лука — Изуку почти хочет, чтобы ее отпустило, просто чтобы увидеть результат. Взгляд Тодороки не сходит с лица Изуку. Он даже не моргает. — Нет, — в итоге говорит он тихим голосом. — Я не стал бы этого делать. Почему-то Изуку не удивлен. Ему стоит быть удивленным. Он знает, что стоит. Но он просто… не удивлен. В конце концов, это Тодороки Шото — этот человек полон рациональных решений и логичных выборов. Для всего остального никогда и не было места. — Конечно, — бормочет Изуку, опуская свой взгляд на обувь. В груди тянет. Кожа зудит и колит. — Я— прости, не стоило спрашивать. — Все в порядке. Вырывается невеселый смешок. — Ты часто это говоришь. Заметил? Тодороки с любопытством на него смотрит, губы сжаты в задумчивую линию. — Я говорю это, потому что имею это в виду. — Каждый раз? Шото колеблется. Кусает губу. — Почти каждый раз, — поправляет он. Изуку пропускает руку сквозь волосы, игнорируя колтуны и принимая боль. Он качает головой и делает вдох, который, он знает, не поможет облегчить боль в легких. — Ну, я бы определенно вернулся и попытался это спасти. Нас. Чем бы мы… не были. Не то чтобы я могу, то есть, эм—ты понял суть. Я бы решился. Не задумываясь. Тодороки ничего не говорит, но в этот раз он хмурится. Пульс сохраняет ощущение времени. Потом он мягко выдыхает, с губ выходят клубы бледного мороза — должно быть, он зол. Или волнуется. Раньше Изуку мог сказать, что именно чувствует Тодороки. — Мидория— — Ты вообще по мне не скучаешь? — спрашивает он, не стараясь скрыть боль в голосе. Он сжимает ткань над сердцем и глубоко, ровно дышит. — Мы были так близки, а теперь все… вот так, — он сжимает кулаки. — Я ненавижу это. Я это ненавижу. Как ты может это не ненавидеть? — Я реалист, — бормочет Тодороки, словно это — его оправдание. — Цепляться за прошлое никому и никогда не помогает. — В пекло прошлое, — кровь Изуку горит, а легкие покрыты льдом. — В пекло прошлое и в пекло Нью-Йорк. Сейчас здесь только мы. Его лицо пораженное, едва показывает боль. Он быстро моргает. — Что— — Скажи мне, что не жалеешь о произошедшем, — требует Изуку. Он делает шаг вперед; достаточно близко, чтобы чувствовать обжигающее тепло от левой стороны Шото. — Или— или о том, как это произошло, как минимум. Чем мы стали после всего. Если ты сможешь посмотреть мне прямо в глаза и сказать это и сказать это серьезно, я оставлю эту тему и больше никогда тебя не побеспокою, но мне нужно, чтобы ты это сказал, Шото. Скажи это. Слова раздаются эхом дальше по туннелю. Тишина, плотная и скрученная, как колючая ежевика, накрывает их волной. Глаза Шото широко распахнуты: светящийся в темноте голубой и металлический серый, окруженный серебряно-белым белком, кожа туго натянута на кости и готова порваться на швах. Он не дышит. Боже. Он выглядит до идиотизма прекрасно, он задет, он в панике, но Изуку не может заставить себя отступить, перестать цепляться за происходящее. Он хочет знать. Ему нужно знать. В коридоре жарко. Пот стекает по изгибу позвоночника, скатываясь до края штанов, сердце бьет в ушах набатом. Секунды текут одна за другой. — Я — говорит Шото, на губах лежат слова, которые он не произносит. Белые зубы впиваются в нежную нижнюю губу и беспощадно тянут. — Я не- — он качает головой и сжимает глаза. — Изуку- — Пожалуйста, — голос ломается на слове. Пальцы сжимаются, ногти впиваются в ладонь. — Пожалуйста, просто… Скажи мне правду. Шото подавлен, и это видно по линиям вокруг его глаз, по наклону плеч, по отсутствию крови в губах. Его кулаки дрожат по бокам, дыхание неглубокое и прерывистое. Он — часовая бомба, тикающая и тикающая до взрыва, и Изуку стоит в зоне поражения. Скажи мне правду. Я знал тебя. Я знаю, что это так. Шото делает глубокий вдох, открывает рот— Они оба замирают. Шаги. Слабые, но все же. Неравномерные, и их много, возможно, принадлежат двум или трем людям. Они шаркают, звучат тихие, незнакомые голоса. Они раздаются из туннеля. Звук отдается эхом, накладываются друг на друга и становятся все сука ближе и ближе. — Прячься, — шипит Тодороки, и они внезапно двигаются. Изуку, спотыкаясь, мчится в тот же пустой коридор, который они только что обыскали, на автомате направляясь к крайним шкафчикам у левой стены. Они сделаны из тяжелой стали и выпирают на добрые двадцать пять сантиметров. Неидеально, но если они плотно прижмутся, тени в углу смогут обдурить вторженцев и спрятать их, так что они смогут понять, с кем имеют дело — если, конечно, получится скрыться в тенях. Которых нет. — Свет, — резко шепчет Изуку. В середине потолка мигает одинокая бело-голубая лампа. Свет слабый, но не достаточно, а шаги раздаются слишком близко. Если свет не выключить, их точно заметят. — Мидория! — резко возражает Тодороки с места, где прижимается к стене, но уже слишком поздно. Изуку мчится через коридор и встает на цыпочки, пальцы тянутся, чтобы выключить свет. Он едва успевает сжать лампочку большим и указательным пальцем, чувствуя, как жар обжигает всю перчатку вспышкой раскаленной добела боли. Стиснув зубы, он сжимает ее изо всех сил. Лампочка лопается, словно яйцо, и тухнет, погружая альков в полную темноту. На руке осталось стекло. Стекло звенит, падая на пол крошечными осколками. Изуку думает, что у него идет кровь. Он не может проверить это без света. А затем ледяная рука ложится ему на рот, а теплая — на талию, самого же Изуку затаскивают глубже в безопасную тень. Голос Шото возле его уха практически не слышно. — Не дыши, — говорит он, а поток теплого воздуха касается щеки Изуку. Сглотнув слюну, Изуку делает то, что велено, не смея дышать или даже думать, когда слышит приближающиеся шаги. Думать сейчас… плохо. Очень плохо. Думать привело бы к признанию того факта, что сейчас его спина прижимается к чему-то крепкому и теплому и холодному, и это пиздец как смущает и странно, господи боже, соберись. Под тканью перчатки пальцы Изуку колет, они липкие от крови. Он решает сосредоточиться на этом. Шаги раздаются близко. Шото еще ближе, а то, как поднимается и опускается его грудь, усложняет попытки Изуку не думать. Затем раздаются голоса. — …ы слышал это, Джеймс? Шаги резко останавливаются. Шото за спиной Изуку напрягается, температура его руки, обхватывающей туловище Изуку, понемногу поднимается. — Ох, да чтоб тебя, — слышится бормотание. — Что слышал? — Изуку пока не может видеть ни одного из них, поэтому, должно быть, они стоят за углом. Слишком близко. — Если ты будешь останавливаться каждый раз, как видишь мигание лампочки или слышишь свой голос, мы никогда не дойдем до ATLAS*. Господи, блять, Иисусе, Энзо. Идем. — Нет, в этот раз я серьезно! — возражает Энзо. Более высокий голос, назальный — может, акцент Джерси? Трудно сказать. — Клянусь, я что-то слышал. — Это я твое убийство планирую. Давай. Пошли. — Звук такой, словно что-то сломалось. — Я тебе что-нибудь сломаю, если ты сейчас же не завяжешь. — А если это те герои? Джеймс раздраженно стонет. Пауза, словно он мысленно считает до десяти. Наконец, он говорит: — Энзо. На нас сейчас нападают? Краткая тишина. Затем: — Эм. Нет? — Мгм, верно. Итак, тебе не кажется, что если бы герои были где-то рядом, нас бы уже атаковали? Что они бы уже делали свою тупую, блять, работу? — Я… — кто-то очень громко нервно сглотнул в тишине бесконечного туннеля. — Н-наверное? — Да, — говорит Джемс сладким и приторным голосом. Потом голос резко становится жестким. — Очевидно, нас не трогают. Эти идиоты находятся впереди, где и должны быть, эрго*– Насмешливое фырканье. — Ты не знаешь значения этого слова. — Какого- — Джеймс брызгает слюной. — Закройся, еще как знаю! — О, правда? И что же оно значит? — внезапно злорадно спрашивает Энзо. Пауза растворяется в тишине. Из-за долгой задержки дыхания у Изуку кружится голова. Рука Шото крепко его удерживает: Изуку уже не чувствует свои губы. Тихий рык и какие-то неразборчивые бормотания. — Просто… Неважно, — срывается Джеймс. — Мы тратим время, как и каждый, сука, раз. Пошли, пока босс нас не грохнул. Он не начнет, пока мы не появимся. — Но- — Шевелись, дебил! Колени Изуку начинают дрожать. Он тяжело облокачивается о грудь Шото и борется с желанием сжаться и вывернуться, потому что легким нужен воздух. «Еще немного», — говорит он себе, фокусируясь на холодной руке Шото на губах. Он до победного держится за это чувство. «Если я вдохну, они меня услышат, мы не знаем, насколько их Причуды чувствительны, нельзя выдать наше положение…» Шаги, и тень мелькает в дальнем конце коридора. Энзо идет следом с тяжелым вздохом — хоть и неохотно — а потом шаги постепенно затихают вместе с недовольными спорами и резкими оскорблениями. Затем черная пустота вокруг наполняется тишиной, тяжелой и болящей. Злодеи ушли. Тодороки без предупреждения отпускает Изуку. Он падает вперед и по привычке охает, набирая полные легкие драгоценного затхлого воздуха, потому что боже ж ты мой, это было отвратительно продумано. В груди тяжелеет, Изуку упирается руками в колени и пытается избавиться от зелено-фиолетовых звезд, собравшихся по краям. — Господи… Боже… чувак, — хрипит он, массируя ямочку у основания шеи. Он морщится: по ощущениям он словно горячий уголь проглотил. — В следующий раз… предупреждение… было бы очень кстати. Тодороки мычит себе под нос и идет ко входу в коридор, выглядывает за угол в сторону, куда ушли злодеи. — Прости, — говорит он, судя по всему, вообще не сожалея. — Ты громко дышишь. Изуку собирает достаточно сил, чтобы скептично на него зыркнуть. — Неправда! — Правда, — легко парирует Тодороки, даже не развернувшись. — Из-за этого мы почти провалили промежуточный экзамен у Айзавы. Второй класс, помнишь? — Это было- — но Изуку сразу замолкает, как только воспоминания накрывают обжигающими алыми и серыми тонами. Он кусает губу. — Окей, ладно, но важно то, что мы не провалили. А ты сейчас чуть меня не убил. — Лучше бы нас обнаружили? — спокойно спрашивает Тодороки, смотря через плечо с приподнятой бровью. Лицо такое же безэмоциональное, как и всегда, и Изуку чувствует себя обнаженным под этим пристальным взглядом. Скажи мне правду. Изуку фыркает и скрещивает руки на груди, отводя глаза. — Хотя бы как-то меня предупреди в следующий раз. Он пожимает плечами. — В следующий раз не уходи, не рассказав мне план, — на секунду взгляд Тодороки опускается и останавливается на красном пятне, давно расцветшем на белой перчатке Изуку. Он хмурится и протягивает руку. — Дай посмотрю. Изуку просто смотрит на него где-то секунду. — А? — У тебя идет кровь, — объясняет Тодороки, все еще ожидающе протягивая руку. — Иди сюда. Я могу тебя подлатать, а потом мы пойдем за ними. — Тодороки, они уйдут. У нас нет на это времени. Шото бросает на него равнодушный взгляд. — Они уточнили, что идут к ATLAS, а туннель, по сути — огромный круг. Можешь называть меня сумасшедшим, но, думаю, мы сможем найти их без проблем, — он нетерпеливо машет рукой. — Ты покажешь мне руку, или нет? Не хочу, чтобы попала инфекция. Изуку разминает руку и морщится, когда стекло проникает чуть глубже. В конце концов, мама всегда учила его расставлять приоритеты. В итоге Изуку тяжело вздыхает и закатывает глаза к темному потолку, снимая перчатку. — Почему ты даже столько лет спустя ведешь себя как мамочка? Думал, ты изменишься к этому времени, станешь более безрассудным. Но нет. Ты словно застрял во времени или что-то в этом духе. — Я бессмертный, не слышал? — парирует он, осторожно беря руку Изуку и переворачивая ее ладонью вверх. Он тянется за какими-то стерильными щипцами на поясе и достает крупные осколки из ранок на большом и указательном пальцах, рассыпавшихся, словно ярко-красные спутники на небе. На лицо падает занавес из волос, но он, вроде как, не замечает — или не обращает внимания, потому что Тодороки Шото никогда о таком не волновался. Пряди перемешались за вечер: шелк паутины и алый смешаны, достаточно длинные, чтобы коснуться переносицы величественного носа и чистого края шрама, где тот переходит в крутой изгиб его скулы. Даже с джетлагом и недостатком сна он красивый. Неземной. Светится в темноте. «Словно принц», — думает Изуку. — Твои волосы длиннее обычного, — тихо отмечает Изуку, как только из руки вынуты все осколки. Тодороки разматывает тонкий рулон марли, который он, кажется, достал из воздуха, и разрезает его острым, как лезвие, льдом, чтобы оставить часть необходимого размера. — Это так, — просто отвечает он. — Я уже две недели как хочу подстричься. Все руки не доходят. — Не надо. Длинные тренированные пальцы Тодороки перестают работать, кожа цвета слоновой кости выделяется на стерильно-белом фоне. Тодороки поднимает нахмуренный взгляд. Изуку чувствует, как его кожа унизительно нагревается. Он открывает рот, чтобы забрать свои слова назад и извиняться, пока не начнут болеть зубы. Но затем Тодороки пожимает плечами и возвращается к своей работе. — Хорошо, — говорит он. — Не буду. Изуку чувствует, как улыбается против желания. Это глупо, но они оба, в каком-то смысле, сейчас идиоты, поэтому, возможно, все в порядке — пока они единственные, кто об этом знает. Эхо от спора (это вообще можно назвать спором?) все еще звенит в голове Изуку, словно церковные колокола, сотрясая землю. Он не знает, хочет ли снова в них звонить: отголоски уже более чем громкие. Возможно, они никогда об этом не заговорят. Возможно, после этого задания они будут двигаться дальше и сделают вид, что никогда не знали ни вкусов и ощущений их поцелуев, ни прикосновений кончиков знакомых пальцев на коже. Или, возможно, это перемирие. Тихое перемирие. Второй шанс. Касание Тодороки легкое и теплое, когда он наматывает марлю на складку между большим и указательным пальцами Изуку. Однако он моментально останавливается, когда вот-вот дойдет до его костяшек. Он раздраженно фыркает. — Ох, ради всего- почему это всегда эта рука? Его голос ужасно недовольный. Изуку ничего не может поделать — он прыскает со смеху. — Не знаю. Может, меня снова преследует проклятие. — То есть, меня, — под нос бормочет Тодороки. Он продолжает перевязывать руку Изуку, качая головой — не слишком туго, не слишком свободно. Когда он закрепляет повязку, Изуку разминает пальцы и сжимает их в кулак. Естественно, повязка не двигается вообще. — Ты помнишь, как мне нужно перевязывать руки, — тихо восхищается Изуку. Что-то между ними движется — что-то достаточно маленькое, чтобы что-то значить, но недостаточно крупное, чтобы спросить что. Дыхание Изуку замирает в груди, движется за сердце и сжимается. И где-то в темноте губы Тодороки сладко выгибаются. — Это тяжело забыть. *Ванна Уайт — американская актриса и телеведущая, наиболее известная, как ведущая игрового шоу «Колесо Фортуны». Возможно, имеется в виду эта поза https://img.cinemablend.com/quill/a/d/2/a/3/6/ad2a366d3e43bd426860a47e4c9a524cf14114f5.jpg. *ATLAS– один из четырёх основных экспериментов на коллайдере LHC в CERN. Эксперимент проводится на одноимённом детекторе, предназначенном для исследования протон-протонных столкновений. *Эрго (лат. ergo — итак, следовательно) — следовательно. (Не будьте как Джеймс, не пользуйтесь словами, значения которых не знаете <3)