cigarettes & loneliness

Я никогда не целовался с парнем. Но чувствуя жар влажных грубоватых губ я словно снова окунался во что-то новое. Руслан наваливается на меня, не замечая, как задралась его белая футболка на пояснице. Он увлёкся, покусывая мои губы, я услышал тихий смешок, а затем и нетерпеливый стон. Его горячая татуированная рука легла на моё колено и пошла вверх, медленно направляясь к паху. Это было странно, ведь Руслан не гей. Хотя, может, это просто действует то, что он принёс на квартиру? Кончик его языка еле касается моей нижней губы. Я никогда не хотел этого. Чувствуя уж слишком чёткую эрекцию, я тяжело осел на диване, чуть ли не растекаясь на месте. Слишком горячо. Стоп, а какого хуя у меня вообще стоит? Так, нет, это просто накротик. Просто вещество в моем организме. Просто Руслан, развязный и готовый на любые авантюры и интриги. Настенька, как все мы нежно её называли, завизжала от непонятной радости и упала с кресла на пол прямо на коленки, не переставая смеяться. — А это нормально, что твоя девушка такие фанты тебе загадывает? — вяло поинтересовался я, шепча в отстранившиеся на миллиметр губы Тушенцова. — Не знаю, она почти никогда не объясняет мотивы своих действий. Поэтому она и со мной, — шатен с островатыми чертами лица оголяет в ухмылке свои белые зубы и смотрит совершенно похуистичным взглядом карих глаз. Таких же карих, как у… Экстази своими накрашенными красным лаком длинными коготочками гуляет по каждой микроточке кожи. Я поёжился и поймал себя на мысли, что заходил в комнату владельца карего цвета глаз и сидел как завороженный, рассматривая каждую волосинку и каждую пору. Фиксировал фотоаппаратом своего взгляда движение каждой ресницы, каждый изгиб на его лице, которое в ту ночь показалось мне таким… Манящим? Ну что это за пиздец-то. А может, я хотел поцеловать его, но не знал об этом? Но это же безумие какое-то. Я знаю-то его всего половину месяца, молчу уже про то, что парни — не моя полярность. Да и как вообще можно не понять, что ты хочешь поцеловать человека? Так я и сидел какое-то время, скрывая свой стояк и со стыдом думая о чужих карих глазах, пока Руслан и Настенька вели себя совершенно обычно, будто никакого гейского квеста сейчас и не было.

***

— Ю-ю-юль! — нечто похожее на беспомощный зов глухо донеслось из комнаты Кашина. Онешко встал и ушёл с кухни, прихватив свою неизменную чашку с двумя цветочками. Пройдя тёмный коридор и дёрнув ручку двери в комнату Дани, он впервые подумал о том, что толком и не был у него «в гостях». У рыжего царил дикий минимализм: вещей, что могли бы броситься в глаза, было в поле зрения совсем уж мало, поэтому можно было созерцать лишь строго белые стены, даже немногочисленная мебель, присутствующая здесь только в виде шкафа, стола и кровати, была в светлых тонах. Единственное, что выделялось, так это синее одеяло, скомканное на матрасе, и черные клавиатура с монитором и компьютерным креслом. — Бля, Юль, есть микрофон? — с мольбой в глазах повернулся на месте Данила, убирая прибор звукозаписи со штатива и снимая поп-фильтр. — Мой походу наебнулся. — Конечно, как только перестанешь называть меня Юлей, сразу поделюсь, — отхлебнул чай из чашки Онешко, стоя в проходе и сверля без пяти минут двухметрового битмейкера недовольным вглядом карих глаз. Данила лишь на секунду стушевался, но молча кивнул, закусив губу. — Дак, а как тебя ещё называть-то? Юликом? — развёл руками рыжий и махнул. — Ты мне чё, одноклассник? Будто в школке с кем-то тусуюсь. — Я тебе и не девушка, ты же не пришёл в притон к пчелиной матке шлюх выбирать, — поспорил Онешко, отстаивая свои позиции. — Бля, давай, Юлием буду называть? — отчего-то рыжий начал ржать. — А то хули ты царь такой? — С таким же успехом я могу называть тебя Данилой, как богатыря какого-то. Данила Владимыч, как тебе такое? — Онешко уже не так сердился и даже стал улыбаться. — Так, короче, Данила Владимыч, ты мне помоги лучше по-братски, — отодвинул подальше микрофон Кашин со всей серьёзностью в серо-голубых глазах. — Мне. Нужен. Микро. — Ну, я могу тебе дать свой, который для подкастов, — парень с густыми бровями и пышной поднятой вверх челкой отошёл к себе и вернулся с чехлом в руках. — Только смотри, это самое дорогое, что у меня есть. Берегу, как сердечко. Прервав поток нежностей в сторону своей техники Юлик протянул микрофон Даниле. Взяв крупной рукой чехол, Данила изобразил размашистый воздушный поцелуй, а Онешко удалился, напоследок хихикнув. Шла уже вторая неделя их соседства. Данила по-прежнему втихоря принимал, да и уходил иногда на тусовки к своим друзьям. Юлик в это время спокойно занимался своими привычными делами: писал тексты для подкастов или же делал задания с универа, как сейчас. Обычно Онешко располагался на кухне, чтобы не отвлекаться и иметь быстрый доступ к чайнику и пепельнице. По правде говоря, на кухне он был всегда скорее для второго, чем для первого. И вот он снова ставит чайник на нагрев, снова открывает окошко и впускает влажный воздух, пахнущий свежепролитым на землю дождём, снова крутит между пальцами палочку «Мальборо» и слушает, как через стенку тихо матерится Кашин, постоянно включая кусками музыку, над которой работает. Снова берёт излюбленную чашку в руку, снова зажимает зубами фильтр, снова искорки разлетаются у кончика сигареты, снова пахнет дымом и бергамотом на всю кухню, и снова Юлик задумчиво рассматривает серый дворик с унылой детской площадкой под окнами. Сентябрь вступил в свои права очень бодро, тут же окрасив всю листву в рыжие оттенки, всячески напоминая Онешко о цвете волос его соседа. А, казалось бы, причём тут вообще цвет волос соседа? «Когда листва напоминает о цвете волос — это тревожный звоночек», — и только Юлик снова подумал об этом, глядя из мутного окна на узенькой кухне, как услышал приглушенные отголоски нового весьма хорошего творения Данилы, о котором он тогда даже и не мог подумать как о крике помощи. Вытаскивай меня из этого дерьма. Я не выживу тут. Не выживу. Помоги мне, я умираю. Я лечу в ад из рая. Онешко обернулся лишь на секунду и снова погрузился в свои мысли, опираясь локтями на белый подоконник и стряхивая пепел. Ту. Тудуду-тудуду-туду-туду-туду. Ту. Услышал Кашин с кухни и приостановил работу, вслушиваясь в тишину за стеной, где с паузами отвечал добрый и нежный голос: — Да, мам? Хорошо, мам. Да, всё круто. Сосед? Нормальный, крутой чувак. Да. Нет, конечно, тут даже некогда. Отлично справляюсь, не надо. Спасибо. Передавай привет. Данила выдохнул, с досадой глядя на свой телефон. Всем по-прежнему похуй.