cigarettes & loneliness

На меня смотрит потерянный человек из зеркала. Бледный, с дикими мешками-синяками под глазами, наполненными тупой болью и лопнувшими капиллярами. До чего я всё довёл? Довёл до того, что копаюсь по комнате в поисках потерянного зиплока. А ещё думал когда-то, что зависимости нет. Что её тупо не существует, и что её придумали только для того чтобы просто отговаривать людей от их привычек, чтобы просто доебаться до них. Как же я, блять, жестоко ошибался. Я перерыл всё: под подушкой, матрасом и простынью, в карманах олимпийки, худи, джинс, в сумке, даже, в ебучих кроссовках. Я буквально обнюхивал весь шкаф, каждую полочку и нанюхался толстыми слоями пыли, обчихался как больная псина. До чего я всё довёл? Довёл до того, что мой сосед теперь прекрасно знает, что я угандошиваюсь веществами по ночам и не только. Да и какое ему вообще, блять, дело? Я взял телефон в руку и начал искать барыгу. И меня будто перещёлкнуло. Вот здесь в этой точке, в этот блядский день, ебучую секунду в этой ебучей минуте этого ебучего часа, я понял, что я, действительно, наркозависимый. НАРКОЗАВИСИМЫЙ. Я — НАРКОМАН. Внутри всё сковало льдом. Это я сижу здесь и жду от барыги чуда. Я жду мига, когда останусь один, я жду повода, чтобы принять что-то в компании, а с Русланом и Настей не надо искать повод. Это я могу пробыть полночи со зрачками в пять копеек и шутить про свою судьбу, хотя сам её строю сейчас своими руками. Это я не принимаю себя таким, какой я есть, стараясь ещё больше затуманить сознание, чтобы не думать, какой я хуёвый сын, хуёвый творец, хуёвый человек. Это правда. Но я перевожу деньги и снова жду.

***

Онешко захлопнул за собой дверь и тут же метнулся в сторону комнаты Данилы. Парень сильно волновался, не обнаружит ли он Кашина в том же состоянии. Однако, он его вообще не обнаружил. Застыв в проёме он присмотрелся. Нет, его тут точно нет. Более того, в комнате был невероятный бардак, такое ощущение, будто сюда приходили с обыском: вся одежда валялась на полу, на кровати, и вообще чуть ли не на стенах, благо, физически это невозможно, из стола были вывернуты ящики, постельное бельё Юлика и Данилы просто было скомкано и брошено на стул. Даже подушка и та чуть ли не вспорота была, а вокруг валялись перья. Юлик в шоке закрыл дверь и развернулся в сторону кухни. «Либо искал запасы, либо бесновался. Одно из двух», — проследовал он на кухню, пытаясь найти крушителя. Там крушителя он тоже не нашёл, однако, в его голове появилась теория. Прикоснувшись костяшками к стенке кипятильника парень почувствовал, что тот весьма горячий, а значит, чай делали совсем недавно, в пределах минут пятнадцати, возможно. Повернувшись лицом к столу, он выяснил, что и пепельница отсутствует.

Давно потускневший город Под рев ледяных моторов, Пытается выжать соки, Но плесень там не Рокфоров.

У Юлика остался последний вариант, где бы мог быть Данила, если бы он был дома. Русоволосый снимает пальто, вешает его на крючок, спокойно снимает обувь и вынимает из кармана сигареты с зажигалкой, идя по коридору в свою комнату. И правда. Высокий широкоплечий парень стоял на балконе, который не был спрятан за пыльным пожелтевшим тюлем. Онешко нервно выдохнул, мысленно собирая мысли в кучу. Он проходит к застеклённой двери и надавливает на ручку. Дверь с диким скрипом и старым тарахтением распахивается, и Данила резко дёрнулся, оборачиваясь, а затем молча затягиваясь. — Привет, — неловко перемялся с ноги на ногу сосед, дёргано и ритмично вертя в пальцах зажигалку. — Привет, — буркнул тихо рыжий, показав, что не настроен к разговорам, но обратил внимание мысленно на то, что у Онешко просто нечеловеческая вымотанность на лице.

От удушия круги под глазами наружу. Равнодушия я полон, немного простужен. Закрой небо рукой, мы не помним, Как нас зовут, дорогой мой друг.

— Как ты себя чувствуешь? — всё же рискнул Юлик, подходя к нему совсем близко и опираясь локтями на железный край перил. — Покатит, — вяло поддержал беседу Кашин. Онешко подумал, что возможно не стоит обсуждать это прямо сейчас. Люди так быстро не меняются от чужих желаний, да и даже перед тем, как измениться под давлением кого-то, нужно хотя бы самому хоть раз прийти к тому, что... — Я — наркоман, а так покатит. Данила поднял на парня свой безучастный взгляд и усмехнулся своим же словам. — Я — самый жалкий на этом свете художник, музыкант, поэт и творец. А так покатит, — уточнил через секунду парень, как только Онешко заметил, что пальцы, бросившие обгорелый фильтр в пепельницу, мелко дрожали и до побеления впились в перила. — Я — самый хуёвый сын, я — полное разочарование для всей своей родни. Просто я единичка, выбившаяся из системы нулей, где меня должны были отдать в детдом на хуй при рождении, но почему-то не отдали, Юль, а так-то всё просто прекрасно. Голос парня срывался со спокойного на громкий окрик. Юлик вслушивался в его слова и буквально внутри него начала нарастать буря непередаваемых эмоций. Парень, что перед ним, говорил о себе неправду. Ведь Онешко видел, как тот усердно целыми днями зарабатывал деньги на том, как писал неустанно музыку за раз пятьдесят на дню пополняющейся чашкой чая и сигаретами. Онешко видел, как этот парень шутил странные шутки, за которые со временем сосед начал «выкупать» и смеяться. Онешко знал его лишь на вечерах на кухне и балконе, знал его, казалось, так долго по ощущением, что всё это, с самого первого дня было таким органичным, таким счастливым совпадением. Так комфортно общение у Юлика не шло ещё ни с кем, наверное, как с этим Данилой Кашиным, которого он знал. — Я — хуёвый человек с хуёвым будущим, который ничего даже дать не может ближнему, я — тот самый человек, для которого «любовь — это химия», я — тот самый человек, которого ты должен максимально обходить стороной. На кой-хуй ты это делаешь? Какого хуя тебя вообще ебёт, что я чувствую, своих проблем, что ли, мало?! — выкрикнул под конец своей яростной тирады Данила и почувствовал, как пол балкона подкосился под ногами, а в рукав что-то вцепилось, уверенно наклоняя всё тело в сторону русого. На губах почувствовалось тепло чужих губ.

Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы. Комом в горле застряну, день был слишком натянут. Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы. Комом в горле застряну, день был слишком натянут.

Онешко резко схватился за ворот синей олимпийки рыжего и повалил в сторону окна, прислоняя его к нему. Услышав в ответ удивлённый выдох в рот, парень на секунду замер, чувствуя, как колотится чуть выше его груди чужое сердце под футболкой, к которому он так сильно прижался. Не встретив сопротивления, тот отпустил руки и уже не так рвано и бешено углублял поцелуй.

Изнеженной снежной коже тепла не хватает точно. Давай никому не скажем о том, как все в мире сложно. Я помню тебя другого, без трещин в усталых глазах. И больше я не ревную, меня ждет пустая трасса.

Дыхание их напоминало больше чудовищный приступ кислородного голодания, Данила поднял руку и нащупал затылок инициатора этого внезапного поцелуя, вплетая пальцы в густые и приятные на ощупь волосы. В какой-то момент, пока эта нежность казалось бесконечной, он поймал себя на мысли, что, возможно, стоило принять этот факт раньше. Факт того, что он гей, хотя нет. Он не гей, ему просто хочется Юлия Онешко. Не гей, нет, вообще нет.

От удушия круги под глазами наружу. Равнодушия я полон, немного простужен. Закрой небо рукой, мы не помним, как нас зовут, Дорогой мой друг.

Казалось, что тут был весь трепет: в каждом маленьком участке его губ и в каждом их прикосновении о его тонкую бледную кожу было что-то невероятно невесомое, уютное, родное и робкое, не поддающееся сухим внутренним установкам Данилы. От Онешко пахло хвоей. Пахло сигаретным дымом. Пахло каким-то лимонным лосьоном. Пахло кофейными пакетиками «Nescafe», которые тот сегодня распивал целый день в надежде не уснуть на лекциях. Рука русого опустилась на амарантового цвета веснушчатую щеку, поглаживая кожу большим пальцем. Вторая же решила растрепать рыжие волосы на затылке Кашина лёгким поглаживанием. «Руслан делал это иначе», — поймал себя на мимолётной мысли Данила, понимая насколько бездушным и пошлым был тот поцелуй на спор. Но стоило ли этому удивляться? Ведь для Тушенцова это был небольшой «угар» и только. Отстранившись от переизбытка различных эмоций, появившихся в ходе этого действия, Кашин слегка приоткрыл серо-голубые омуты покрасневших глаз и тихо произнёс буквально не отрываясь: — Пиздец. Онешко молча поджал губы и резко вышел с балкона, явно от себя опешив. Кашин на секунду в ступоре простоял где-то полминуты и пошёл следом за ним, ориентируясь на звуки из своей комнаты. — Что ты делаешь? — встал на пороге он и увидел, как юноша складывает постельное бельё в стопку. Юлик не отвечает, а лишь поправляет восстановленную в надлежащий вид подушку. — Юль? — не понимая, зачем парень убирается в его срачельнике, спрашивает Данила, подойдя ближе. — Ты будешь стараться, — ткнул пальцем ему в грудь, словно отчитывая двоечника, русый, повесив на внутреннюю сторону локтя вывернутые спортивные штаны. — Мы сможем, Дань.

Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы. Комом в горле застряну, день был слишком натянут. Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы. Комом в горле застряну, день был слишком натянут.

Энтузиазм парня рыжий не разделял, но всё же нечто до ужаса приятное растеклось где-то в глубине, нечто было всё же им приобретено ценное в этот блядский день, ебучую секунду в этой ебучей минуте этого ебучего часа. — А твои таблетки уже смыты в унитаз. Найду их снова — отправятся туда же, и я не шучу. Что такое любовь? Задумывался ли кто-нибудь из них, что любовь — это труд? Что любовь, помимо всего приятного вроде внезапных поцелуев, волнительного влечения, тёплой нежности, дикого желания и животной страсти, ещё и невероятная пронзающая и пожирающая боль? Что это забота, когда бьёшься, когда сражаешься? Что это — доводить себя до изнеможения в трудные минуты, лишь бы спасти чью-то погибающую, но такую родную жизнь? Юлий Онешко, развешивая одежду рыжего по вешалкам, пока тот убирал вещи в стол, наверняка уже успел подумать, на что идёт.