cigarettes & loneliness

На фоне играет непринуждённый тихий бит Скриптонита. Руслан сидит злой и, ругаясь на то, что сегодня всё не по его воле, рвёт пакетик с порошком, остервенело впиваясь в полиэтилен зиплока зубами. Настя ушла от него утром с концами — девочке не понравилось, что с каждым разом наркотики становились тяжелее и рисковее. Юлику тоже не мешало бы уйти от меня к чёртовой матери, благо мы мало были вместе: ему было бы легче меня кинуть. И он был бы прав. Я курю, стряхивая пепел в корявую пепельницу-зебру, которая неодобрительно смотрела на Руслана нарисованными глазами. Если подумать, то и она права. О чём я вообще думаю? Глаза у пепельницы? Все мозги уже снюхал. — Блять, — выругался Тушенцов, чуть не просыпав содержимое на пол, но неплохая дорожка порошка образовалась на его футболке. Он сразу же осторожно передал пакет мне и взялся за края футболки, не собираясь прощаться с частицами будущей радости. — Да чё всё через пизду-то?! — Не психуй, — усмехнулся я, положив зиплок на тумбочку рядом с диваном. На душе было погано. Нет, не погано — хуёво. И пиздец как стыдно перед Юлей. «Ещё не поздно вернуться», — шептала совесть на затворках сознания, пока Руслан поджав губы думал, куда деть рассыпавшийся порошок. — «Он тебя поймёт, не совершай ошибку». «Тебе так было плохо, что хорошего в том, что Юлик будет это видеть? Правильно, нихуя, расслабься и не надо себя мучать», — меня продолжало ломать, но уже не так сильно это отражалось на моём самочувствии. Организм словно знал что вот-вот всё будет как обычно в эйфории и забвении. — «Ты ему не нужен. Тем более таким, а Руслан примет тебя любым, вы же такие крутые друзья». «Мы не друзья, просто тусуемся», — подсказывает здравый смысл. Я прекрасно понимал, что дружбой тут и не пахнет. Руслан любит только себя и наркотики, даже Настя это просекла и бросила его сегодня, но что-то держит меня возле него. «Тебе больше не с кем расслабиться», — утверждает желание вновь упороться. И желание побеждает. Я вновь улыбаюсь тому, как бездарно проёбываю свою жизнь. Никто меня не поймёт, я и сам уже себя не могу понять. Всё теряет смысл окончательно: все мои попытки не скукожиться от ломки, протянуть подольше, чтобы была детоксикация, все мои загоны по поводу чувств к Юле. Всё это потеряло смысл, когда я наклонился к чёрной ткани и уткнулся носом в живот недодруга. Зажав ноздрю я принялся вдыхать порошок, и снюхав дорожку утёр нос, с улыбкой глядя в тёмные омуты глаз Руслана, который пребывал в шоке от моей выходки. Я продолжал нависать над ним, еле держась за спинку дивана, на котором сидел Руслан, и упирался коленом в край сиденья, передав пакетик парню. Тот не удержался, или же просто отчаялся, не знаю. Он взял и просыпал немного на моё плечо, чуть открывшееся из-за свободной серой футболки. Ещё немного и я почувствовал, как его язык проходится по моей коже, на которой начала обсыхать образовавшаяся влага. Дрожь щекотно прошлась по телу: то ли от холода, то ли от того, что это было приятно. — Не потому ли Настя тебя бросила, что ты вечно что-то гейское в мою сторону выкидываешь? — замерев выдаю неловкую шутку я, пока он… Знаете, вот кого точно понять нельзя, так это Руслана. Либо это для него какая-то забава, либо он вообще не сдерживает своих коней. Он гладит меня по щеке и отбрасывает зиплок обратно. Перед глазами начинает сужаться пространство и фокусироваться на отдельных деталях его лица. Всё, что попадает под мой обзор, буквально плывёт и окрашивается пастельными цветами, картинка словно отъезжает и замедляется, хотя Руслан вроде бы даже не движется. А, нет. Колкий холодок пробегается по спине, когда мои губы уже касаются его рта. Снова жарко коже. Мы невероятно пошло сосёмся, пока ждём прихода. Мне одновременно охуенно и хуёво: тело поддаётся быстро накатившему возбуждению, а разуму невероятно стыдно перед Юликом и противно от самого себя. Пока мой рот не слушается моего здравого смысла, орущего внутри о том, что я пожалею об этом, Руслан остервенело кусает мои губы, оттягивая их и припадая к ним вновь. Он стонет, скользнув рукой по моему плечу. Нас накрывает очень быстро, почему-то я без сил отстраняюсь, когда его язык уже вовсю игрался с моим. Я падаю на диван и, образно говоря, стекаю на пол. Меня непередаваемо мажет, и вроде бы всё хорошо, но что-то слишком быстро и не намного, но сильнее, чем в прошлый раз. Хотя, должно ли это удивлять, ведь последний промежуток между приходами был гораздо больше предыдущих. Я закрываю глаза, которые готовы вытечь речкой из-под век. Слышу белый шум, плавно перетекающий в шум морских волн, ласкающих побережье. Открываю глаза и звездочкой лежу на мокром песке, почему-то в куртке, но не всё ли равно? Здесь так тепло и красиво. Морские волны подрезают горизонт, ограничивающий их с пасмурным светлым небом. Слышу только море. Только чаек. Только себя. Но зачем мне слышать себя? Было бы гораздо лучше, если бы я себя не слышал. Я так хочу к Онешко, так скучаю по нему, я так виноват. Я не ведаю, что творю, не ведаю, что предаю его. Во всех смыслах, и даже не ясно ради чего, ведь я сознательно делаю себе хуже. Всё будет правильно… в следующий раз. Щелчок. Меня словно телепортировало. Я на кухне. Руслан сидит с бутылкой воды за столом и залипает на ещё одного чувака, который наведался к нам в гости. Щелчок. Руслан сидит в цветастой олимпийке и трёт подбородок большим пальцем, упираясь локтём в стол. На кухне уже пятеро людей. Кажется, нам стало одиноко. Сколько я здесь? Какие-то пятна перед глазами, словно цветные кляксы Роршаха. В кармане штанов вибрирует телефон. Щелчок. Кажется мне плохо. Грудину сковало невыносимой тянущей болью, а руки непроизвольно сжались у шеи. Я лежу на полу и дико дёргаюсь на месте. Кричу, но звук не слышу. Зубы словно крошатся, как же противно. Озноб съедает челюсти. Щелчок. Мне уже лучше. И всё же сильно крутит извилины в моей голове. Как-будто из черепушки вынимают все мои шестерёнки, промывают их кислотой и вставляют обратно, по одной, пока они раскалёнными зубчиками плавят нежное устройство головного мозга. Как набатом звонкая трель телефона, целый штурм звуков, полутонов и частот атакует мой слух. Почему я опять слышу это ебучее… ТУ. ТУ-ДУ-ДУ ТУ-ДУ-ДУ ТУ-ДУ-ТУ-ДУ-ТУ-ДУ. ТУ. Щелчок. Перед глазами лицо Юлика. Протягиваю руку и слышу глухое эхо, следующее гораздо позже, чем шевеление его губ: — Дань… Слышу глухой звук удара. Кажется ударили не меня, но ноги настолько ватные, что я оседаю на пол. Буквально на миг зрение фокусируется на двух силуэтах. На полу рядом со мной лежит Онешко, на которого сверху давит всем своим телом Руслан. Он душит его. Я тяну руку, хочу помешать, но меня словно сковало параличом. Я так и застыл, лишь наблюдая за тем, как кулак Руслана рассекает костяшкой кожу на скуле Юлика, как этот же кулак проезжается по глазу. Кто-то незнакомый вмешивается, отшвыривая Тушенцова и что-то крича. Надо встать, но в глазах резко темнеет. Я лежу, ещё в сознании, сомкнув веки. Голоса, крики, шум музыки, попытки меня позвать — всё впиталось в один гулкий рёв шторма, что теперь открылся моему взору. Злые тёмно-зелёные волны хлестали по обнажившейся бледной коже руки, в наказание за то, какой я слабый и глупый человек. Я настолько сильно потерял себя, что теряю даже всё то ценное, что было мной совсем недавно приобретено. Кто-то берёт мою ладонь, резкий рывок вверх, словно взлёт. И я тут же проваливаюсь в сон.

***

Данил напряжённо косится на заднее сидение через зеркало, обдумывая произошедшее. Сзади него лежал потрёпанный Данила на плече у уставшего Юлия, то и дело потирающего щеку ладонью. — Я вызову туда Госнаркоконтроль, — тихо говорит Ермаков, совершенно не стесняясь водителя такси. Но на то это и такси, чтобы чужие разговоры были проигнорированы. — Не стоит, — покачал отрицательно головой в ответ Онешко и принялся искать телефон в штанах Кашина. — Как это не стоит? Он же опять туда сбежит, если захочет, — уверенно сказал врач, оборачиваясь к Юлику, что уже держал смартфон Данилы в руках. — Эй. Юлик поднял голову, открывая взгляду Ермакова проявляющийся тёмный синяк на глазу и красную ссадину на бледной скуле. — Ты как? — Мы уже на «ты»? — нервно поинтересовался Юлик, усмехаясь. — Если нет претензий. — Нет претензий, — Онешко продолжал копаться в телефоне, так и не ответив на его вопрос. Позже он подносит трубку к уху, пока Ермаков наблюдал за его взволнованным и напряжённым выражением лица. — Здравствуйте. Вас беспокоит Юлий Онешко, сожитель Вашего сына. У меня для Вас плохие новости. Да. Мы везём его в диспансер, у него проблемы с наркотиками… В смысле? Нет, Вы, может быть, не так меня поняли. Я не понимаю. Как это «его проблемы»? Вы же… Разговор прерывается на половине предложения, когда Ермаков выхватывает телефон из его руки и кладёт трубку: — Да похуй ей на сына своего, что ты не понял? — вздыхает врач и кидает телефон на заднее сидение рядом с Кашиным. — Поверить не могу, — закрывает глаза Онешко, поджав губы и облокотившись спиной о мягкую поверхность сидения. — Ты лучше скажи, как твой глаз. В травмпункт поедем? — Нет, все нормально. — А ну, покажи, — Ермаков разворачивается с переднего места к Онешко и светит фонариком ему в лицу. — Ну, глаз цел, вроде не пострадал. — Да этот урод не так сильно и бил. — А ты у нас герой такой, — фыркнул врач, отворачиваясь и глядя в покрывшееся дождевыми каплями окошко машины. — Завязывай с этим. Ничего хорошего не будет. Онешко так ничего и не ответил. — Твоя задача сейчас это уговорить его на диспансеризацию. Я постараюсь, чтобы его определили на госпитализацию в токсикоцентре, быстро провели детоксикацию и направили в диспансер домашнего типа. Так вы будете видеться чаще. Онешко удивился этому странному аттракциону неслыханной щедрости. Он только сейчас понял, что врач носится с ними как со своими детьми и не заводит речь об оплате, даже общается с ним на «ты». Это странно, но с другой стороны, как никогда стало легче — ему помогают. По доброте душевной. — Почему ты так за нас трясёшься? Мы ведь не друзья и знакомы меньше суток, — сомнение всё же не давало Юлику спокойно сидеть на месте. — Скажем так, — Ермаков прокашлялся и приоткрыл окошко, вдыхая влажный воздух через маленькую щёлку. — У меня на то свои причины. Ответ Онешко не устроил, но к этому вопросу никогда не поздно вернуться. Быть может позже он получит на него ответ. Данила приоткрывает слипшиеся веки и потерянно озирается, стараясь сфокусироваться на цветных кружочках фонарей и лампочек, светящих в лобовое стекло такси. Чуть шевелит головой. Поворачивается и притуплено смотрит на Онешко. Только поняв, что рядом с ним сидит Юлик, он потянул край тёмно-зелёной ткани куртки парня и прошептал лишь: — Юль… Обессиленно рухнув головой ему на плечо, вдавливаясь виском в капюшон и потеревшись, словно провинившийся пёс, Данила шепчет: — Юль, прости. Я такой уебок. Ермаков весьма скептически хмыкает, но делает это тихо, думая о своём. Он-то как никто другой знает, что эти слова никогда ничего не значат. В этом случае слова вообще ничего не значат. Онешко молчит вплоть до того, как машина подъезжает к кирпично-красному зданию. Взвалив одну руку парня на свои плечи Юлик выходит из машины, потянув Кашина за собой. Ермаков выходит и подхватывает вторую руку, пока Данила размазывает дождевую воду по стеклу такси. — Что у тебя с лицом? — вымотанно спрашивает Кашин и стонет от судороги в спине. — Твоя безответственность у меня с лицом, — Юлик сильно злился, не зная даже, что ему делать. Он и мог бы вести себя мягче, если бы не то, что он прекрасно понимал, что сам это всё допустил. Он злился больше не на Данилу, а на себя. Они заходят в тёплый, но покоцанный временем, предбанник и вваливаются в светлую приёмную. Данила подобно мешку с пшеном падает на синий скрипучий стул и покачивается на месте, пребывая в отходняке. — Где мы? — еле шевелит губами он, даже не замечая Ермакова, который только отпустил его из рук. Всё-таки Кашин был достаточно крупен и высок, Юлик не справился бы один. — Мы в токсикоцентре. Определяем тебя на стационар, твой организм надо почистить, — отвечает за Онешко врач, отойдя к стойке регистрации. — Ясно, ты всё-таки меня упекаешь в нарколыжку, — бессильно, но с досадой в голосе, произносит Кашин и смотрит на парня тяжёлым взглядом. — Ладно. Я всё равно это заслужил. — Так будет лучше, — Онешко накрыл сжавшийся кулак Данилы ладонью и терпеливо выдохнул. — Пожалуйста, поверь мне. Просто дай согласие. Ты же и сам понимаешь, что тебе это необходимо. — Хорошо, — кивает он, потерев лицо ладонями и посмотрев на Ермакова, который уже подходил к ним с девушкой в халате. — Кто это? — Наш врач, — успевает ответить Онешко, и тут же блондинка с узковатыми голубыми глазами подходит к Даниле. — Кашин Данила Владимирович, пройдите со мной. Данила кое-как поднимается и уходит вместе с Ермаковым и девушкой, оставляя Юлика наедине со своим беспокойством. И вот, поставив роспись в документе, Данила уходит с врачами куда-то в коридор. На белом листе, что будет лежать в его карточке, написано чёрным по белому: "Я, Кашин Данила Владимирович, согласен на дальнейшую госпитализацию и диспансеризацию в Санкт-Петербургском Анонимном Наркологическом Диспансере «Первый Шаг»". Так началась новая глава этой истории о терпении и колоссальном труде над собой Данилы Кашина и о нарастающих тревожных симптомах и переживаниях Юлия Онешко. Пока Данила будет ворочаться в смирительной рубашке под ломкой в своей комнате, Юлик будет замыкаться в себе и беспокоиться о том, что же дальше будет с ними. Пока Даниле будут проводить детокс-терапию, Юлик будет сидеть в их пустующей съемной квартире, говорить сам с собой, выпивая чай из своей уже любимой кружки с цветами, и спать в постели Данила, вдыхая еле ощутимый запах его волос на подушке. Никто не говорил и не думал, что всё будет легко, но Онешко продолжает верить. Возможно, что только это и держит его на плаву: заставляет просыпаться, сварить кофе, поехать на учёбу, а затем приезжать в диспансер, зная, что увидеться с Кашиным ему всё равно не дадут. Они так и не поговорили нормально. Так и не выяснили, что между ними: одно сплошное месиво чувств, задымлённое потухшими сигаретами, или бегство от одиночества, от которого раньше удавалось ускользнуть за уютными чайными разговорами по вечерам на балконе?