cigarettes & loneliness

За окном бесконечно скрываются какие-то едва заметные пейзажи, которые даже разглядывать нет особого интереса, ведь кажется, что это какая-то бесконечность, имеющая лишь повтор как дополнение к уже и без того скучному времяпрепровождению в плацкарте. Вырваться куда-нибудь подальше от родного города было вполне обдуманным и принятым достаточно давно решением, и сидеть, практически сгнивая там, желания не было. Нужно было очень уж постараться вырваться куда-нибудь покультурнее, а Питер словно подходил моим пожеланиям. Ожидать чего-либо сверхъестественного изначально не стоило, но по крайней мере что-то новое и не муторное ожидало меня точно, да и от родственников до безумия хотелось спрятаться. За всю свою сознательную жизнь от их попечения ничего хорошего не приходило совершенно, какие-то наставления, крики. Детские травмы чудом не придавили окончательно, нагружаясь тяжёлым весом. Откуда всегда стоит бежать, так это оттуда, где сплошной негатив, поэтому я, кажется, делаю всё правильно. Какова цена счастья? Хотелось бы верить, что многими любимый и нахваленный Питер любезно откроет свои объятия очередному новому жителю среди других миллионов. Конечно его хвалят: за красоту, но не за климат. Говорят, дожди тут чересчур нередкое явление, можно даже сказать частое, но и к подобному быстро привыкаешь, тем более, когда для тебя это не имеет особого значения, и стремишься сюда не ради того, чтобы избежать непогоды. Это лето было очередным этапом в жизни, который действительно без лишних прелюдий поставил чёткую цель исчезнуть с привычных всеми улиц, где знакомых обитает не такое уж и большое количество. А ещё эти три месяца постоянно крутили меня как-то из стороны в сторону, хотя, по сути, их нужно было проводить способами и получше. Ведь жаркое, тёплое лето дано всего лишь раз год, далее, чаще всего, всё сменяется неприятной холодной атмосферой, в которую проводить время на улице чаще всего становится чем-то трудным, но на это есть какие-то местные клубы да сомнительные подъезды, что давно уже не пугают, к ним наоборот приходят некие тёплые ассоциации, будто бы со временем это становится чем-то лучше, чем квартира. И даже если бабушки недовольно охают, а иногда и стремятся выставить за пределы лестничных клеток, всё равно. Мысли о том, что последний год мог бы пройти гораздо лучше, а не опускать вниз по касательной, казалось бы, могли и вовсе не прекращаться, а лишь приходить с новой силой, чётко указывая на факт того, сколько ошибок всё-таки пришлось совершить самостоятельно, и от чего всегда была возможность отказаться для собственного же блага. В голове ничего хорошего практически не происходит, а вскоре, когда случайно начинаешь спокойно засыпать, в голову приходит голос матери, как раз той, что частично являлась причиной нахождения в поезде и планов на покорение нового города в целом. Слышно что-то мутно, совсем непонятно и плохо, но крайне неприятно, чуть ли не заставляя закрывать дрожащими руками уши. «Нахуй ты мне нужен!» — эту интонацию, в которой всегда, казалось бы, переплетались все негативные эмоции, что только существуют, можно узнать из тысячи. Позитива в одно мгновение можно было перестать ждать — глупая надежда, как начинается, так и заканчивается. Строить что-либо другое максимально по-идиотски. «Хоть бы делал что-нибудь нормально!», — эхо, застывающее где-то действительно в самом далеке, вызывало максимальное желание закричать. Сходить с ума таким образом не хотелось абсолютно. Осталось свалить это всё на факт недосыпа, да и каких-нибудь слуховых галлюцинаций, которые в последнее время могли появится из ниоткуда и проникнуть куда угодно, да и успокоится. Но голос матери успокаивать не мог явно, к ней всегда было явное отвращение за всё сделанное, да и слишком много воспоминаний, словно разрушающих всё, и это разрушение навеивала одна чёртова фраза, которая звучала может и совсем недавно, а может и давно. Все эти слова были настолько часты, что разбираться, когда я мог их слышать, даже не хотелось, да и цель вроде была иной: забыть это всё как можно скорее, рванув в Питер. Там нужно было строить что-то по-другому, даже если одному и даже если с самого низа. «Такая сволочь только у меня похоже может быть!», — но голос не хотел отступать, словно кто-то руководил и подсознанием, и этим голосом, что не научил ничему хорошему, оставляя каждый раз, как и сейчас, далеко не лучший расклад событий. Кто-то словно обрубал проводок между адекватностью и постепенным желанием закричать. Если можно было бы вытерпеть это в реальной жизни, то тут слишком другой случай. Периодически казалось, что этот кто-то и громкостью управляет, что, видимо, выходило именно так, ведь этот голос то становился громче, то мгновенно тише, после поражал своим эхом, что неприятно долбил в уши. «Да проваливай, блять, куда угодно. Всем на тебя поебать», — и вид в такие моменты у меня был далеко не лучший, ведь даже передёргивало от дискомфортных ощущений, а после наступило что-то будто бы привычное, какая-то приязнь и спокойствие, а вернее самые обычное замирание на месте, что на людях бы выглядело крайне глупо. А вот внутри я видел всё гораздо по-другому, забыв вовсе о существовании кого-либо вокруг. Каждая фраза рисовала целое воспоминание, целую картину этой старой квартиры, этого до боли выученного неприятного запаха дешёвых моющих средств. Нет, накрыло чем-то странным, подобно тому, что я испытываю в поиске облегчения, и вид на удивление увлёк теперь уже своей красотой, хотя пять минут назад это уже достаточно выводило. «Нравится такая жизнь?», — здесь был довольно странный, но действительно жизненно важный вопрос. «Хочу прожить её для себя», — сейчас бы смело заявил я в ответ, не соврав ни капли. Воспитание, да и обстоятельства в жизни позволяли и позволяют думать, раскладывая всё, как собственно, удобно только себе. «Весь в отца, точно», — руки давно закрыли глаза, а губы оказались поджаты между собой. Я слышу что-то невозможное. На отца? А какой он отец? Тот явно не убивал себя самостоятельно, явно не бегал по подъездам лишь бы не возвращаться домой, явно бы не жил так, как его сын. Я так и не решился спросить в чём же их схожесть, мать ведь съязвит, не скажет того, чего так хотелось бы услышать. Может черты характера? Говорят, это передаётся по генам. Но сейчас-то уже какая разница? Голоса вроде бы постепенно пропадают, уже не в пляске с такой разной громкостью, но вместо этого слишком странное ощущение холода пробирается к спине, а после почему-то и в лёгких мелькает что-то аналогичное. Так бывает — можно хорошо отмахнуться, подумав, что это лишь что-то идиотское творится внутри и пошутить, а может и адекватно заявить, что сходишь с ума. Даже забавно. Хоть и хорошего в этом мало, но становится слишком весело. Почему? Непонятно, да и не это волнует сейчас. Дальше просто вырубило. Заснуть удалось довольно быстро, даже не думая ни о чём особо и не напрягаясь в целом. Сны разноцветные, кажется, до них можно даже дотронуться, потрогать всё в красках — это странный кайф, но такой расслабляющий. Нет, никаких ситуаций и вовсе не видится в Царстве Морфея, просто чёрный фон словно перекрашивают в разные цвета, в основном в светлые и позволяют наблюдать за этим. Сколько вижу такие картинки, пока сплю и ни разу не надоедало. Да, такого не должны чувствовать нормальные люди, но ведь у каждого свои сны и их представление, так что мне, пожалуй, безусловно нравится. Это хоть немного скрасило оставшееся время, и открыть глаза удалось исключительно под конец, когда звук тормозов разбудил как по щелчку пальцев, заставляя аж вздрогнуть на месте. — Внимание пассажиров, скорый поезд номер сто тридцать три сообщением Казань-Питер прибывает на первый путь, к первой платформе. Уважаемые пассажиры, убедительная просьба не оставляйте свои вещи… Поезд дальше не идёт. Голос ответчика сообщает словно не о прибытии поезда, а о входе в новую жизнь, какую так долго я желал с мечтами, ещё около пяти лет назад заявив, что выкарабкаюсь оттуда, как только почувствую крайнюю необходимость, и ждать, как оказалось, пришлось не особо долго. Надежда на лучше быстро и окончательно сломалась под обломками ощущения постоянной ненужности, пока хотелось совершенно другого. Полагаться было не на кого, как здесь, так и в побитой временем Казани, и что-то строго уже давно сказало, что ждать какого-то толчка стоит только от себя, самому строить себе жизнь, искать как-то средства, на которые можно вполне себе существовать. И даже жить на вокзале не будет столь смертельно, если что-то пойдёт не так, ведь за всю жизнь жилось и не так. Уже ничего не страшно. Рука осторожно поправляет лямку рюкзака, шаг вперёд, и ничего особенного почувствовать не удаётся, лишь какой-то странный холодок, заставляющий мою спину покрыться мурашками. Внутри словно что-то застряло, да так, что поскорее хочется выдохнуть, но никак не выходит, и это что-то даже словно тянет на дно. Хочется упасть на асфальт, закрыть лицо руками, вернуться в поезд, но вместо этого лишь идёшь, как-то дико смотря на людей, что куда-то спешат. Почему все спешат? Зачем? К чему им это всё? Всё, что так размеренно? Останавливаюсь в самом центре бесконечного потока, поднимая взгляд на небо. Облака словно сами дрожат под крики воронов, из которых образовалась огромная чёрная туча. Птицы бесконечно кружатся, тяжело взмахивая крыльями, и я чувствую, что подобен им, что давно оказался в их потоке, что почернел окончательно, сведя себя на дно самостоятельно, чувствую, что зря рванул сюда, зря нашёл квартиру. И всё могло бы быть лучше, и мать права во всём: кому же я нахуй нужен, ничего не сделавший толком за свою осознанную жизнь, лишь сведя все счеты до нуля. Но это чувство горечи постепенно начинает нравиться и смотря на поток улетающих, только улыбаешься, с готовностью чуть ли не засмеяться, но лёгкий толчок вперёд и сильное вздрагивание возвращают обратно: — Брата-ан! — голос Тушенцова, что подошел так вовремя, а то казалось можно было и под землю провалиться. — Я уж думал ты тут потерялся. Ну чё, как сам доехал? — Да заебись всё, — пытаясь вернуться окончательно, не своим голосом выдаю я, слегка толкая друга в плечо в ответ, — Кто это с тобой? — взглядом указываю на девушку, с красными, выделяющую её из толпы, волосами, стоящую за Русланом — Настя, девушка моя, я уже ей рассказывал о тебе, — особа как-то хитро, но явно неискренне улыбается, протягивая мне маленькую ладошку, пожимая руку. — Ты на хату сразу? — Да, наверное… — А мы там своих собрали, ты не с нами? Какое-то маленькое стремление заезжать на квартиру и огромное желание потянуть время, лишь бы только развлечься. — С вами, конечно. Только на этот раз без пива за пятьсот рублей, ладно? Деньги самому сейчас позарез нужны, — проговаривая эти фразы, приходится едва сдерживать смех, вспоминая те события от и до.

***

Чьи-то незнакомые песни, под которые все раздирают своё горло, совсем не интересуют настолько сильно, как количество алкоголя выпитое за вечер, которого Кашин стремится влить в себя как можно больше лишь потому, что какие-либо денежные средства отсутствуют на то, чтобы получать подобного рода удовольствие, а здесь очень даже неплохой шанс порадовать себя. По крайней мере в миллионы раз лучше, чем слышать одни и те же фразы от того самого до боли неприятного голоса, что минимум десять лет выставлял ничтожеством, не оставляя прав на нормальное существование. В перерыве на перекур во время концерта местных в небольшом гаражике огромное количество незнакомых ребят умудряется за весь вечер пойти и собраться кучками у входа, дружелюбно знакомясь и делясь сигаретами, чему Данил сам до безумия рад. Больше «друзей» — больше тусовок, на которые его затащат, хотя здесь вряд ли тусовка. Просто шанс попить пива с пацанами, что с самого детства таскались рядом, разбавляя хоть как-то испорченные будни. И стоять в одиночестве приносило большее наслаждение, когда свои мысли сменялись одна за другой, заставляя даже периодически сменять эмоции на лице, пока алкоголь, протекая по венам, постепенно проникал в мозг, позволяя дать градусу и окончательно расслабиться его хозяину. Однако, вся расслабленность пропала, когда на расстоянии пару метров показались люди в форме, но Кашин настолько долго догонял до происходящего, что не успел даже понять, как чья-то рука уже грубо легла на плечо, что говорило лишь о том, что просыпаться нужно было раньше, пока туманность разума прибавляла только больше паники. — Старший сержант Петров, доброго вечера. Что это мы тут делаем? — заинтересованным тоном вопрошает лысый мужчина, наигранно добродушно протягивая руку к моей, в которой была банка «Джин-Тоника». — Можно взглянуть? Какая баночка у Вас интересная. А вам, молодой человек, не говорили о том, что распитие алкогольных напитков в неположенном месте карается штрафом, а ещё и по обстоятельствам исправительными работами? Даня покачивается на месте от неожиданности, пытаясь хоть как-то нормально собрать фразу. — А я не… Щелчок. И перед тобой уже железные, ободранные в некоторых местах от краски, прутья, смешивающиеся с неприятным чувством того, что ещё мгновение и просто-напросто вырвет. Не нужно было экспериментировать со всем подряд на голодный желудок — это точно. Хотя, теперь волнует вообще другое. — Чувак, что, тоже свалить не успел? — незнакомы брюнет ведёт себя абсолютно спокойно, будто бы сидит тут не первый раз. Его состояние тоже явно не трезвое, поэтому тот так забвенно и улыбается, пока рыжеволосый то и дело потирает виски. — Ну да, не фортануло, блять, — также спокойно приходится и отвечать, по сути даже всё равно, где находится, главное здесь немного теплее, чем на той же самой улице. — Да ничё, нормально, правда я ещё ни разу в жизни пиво за пятьсот рублей не пил. — Серьёзно? — Кашин смеётся, хоть и пару минут назад готов был даже агрессировать. Вся ночь, провёденная за глупой и пьяной философией о жизни, заставила парней продолжить общение и дальше, надолго оставшись в памяти, как самая смешная история.

***

Силуэт под два метра прижимается к подоконнику единственной комнаты, где совсем нет того пьяного смеха и предоставлена полная тишина, пока ладони щупают карманы в поисках пачки, что протянул Руслан в качестве ответа на вопрос «А сигаретки не будет?». Марку рассмотреть в темноте не удалось, зато сейчас отчётливо видно — «Парламент». За всю жизнь зажимать сигареты такого вида удавалось всего пару раз и то, те сошли на «обычные», ничем не отличающиеся от других. Однако сейчас, с первого раза попадая зажигалкой под нужный конец, делаешь первую затяжку и резко подрываешься на месте от леденящего холода. Именно такой же преследовал на вокзале, заставляя всё тело покрыться мурашками, только вот сейчас гораздо холоднее. Кашин даже тушит сигарету о подоконник, оставляя чёрную дырку, после мгновенно обхватывая себя руками в попытках почувствовать хоть какое-то тепло. Его вряд ли кто-то согреет, отчего лишь становится хуже. Ведь Данила когда-то предполагал, что одиночество — это холод, что никакой поддержки — холод, гнилое общество, не способное понять — тоже холод, а он среди всего этого как маленький огонёк, ничего ровным счётом не стоящий, лишь отчаянно пытающийся превратиться в костёр, но наоборот угасающий с каждым днём. И это даже не его выбор — может, снова виноват холод? Быстрыми шагами молодой человек возвращается к ребятам, подходя к Тущенцову, который, видимо, далеко не в трезвом состоянии, в отличии от Дани, который практически не взял и капли в рот за весь вечер, чувствуя себя максимально подавлено, и, стараясь улыбаться, заявляет, что всё-таки поедет забирать ключи утром, а сейчас просто погуляет и, возможно, вернётся через пару часов, на что получает в ответ мимолётный кивок. Однако, холод не оставляет в покое даже на улице, несмотря на более менее тёплую погоду в Питере, всё равно не можешь сдержать дрожи, а в мысли лезет одно и то же слово — одиночество. Оно тоже не мало съело в его душе, а сейчас и есть нечего — души не осталось. — Так почему же ты, Кашин, блять, никому не нужен? — шёпотом, едва слышно спрашивает себя парень, дрожащими руками нащупывая сигареты вновь. Осталась одна — глупое совпадение, но хочется замёрзнуть лишь окончательно, поэтому и делаешь затяжки всё тяжелее, постепенно задыхаясь. Это неприятно, раздирающее, но так успокаивает. Этот холод никогда его не оставит. Он единственный, кто будет рядом.