Peripeteia

      За окном едва ли занимался рассвет, темное небо смазанными пятнами разбавляли светлые тона подступающего утра, а юноша уже как час, сгорбившись на разворошенной постели, сонно клевал носом над альбомом. Карандаш в руке вяло наносил наброски в темноте комнаты, парень ежился от сквозняка и сильнее кутался в одеяло, душераздирающе зевал и медленно моргал от недосыпа. В голове ни единой мысли, глухая пустота и смазанные образы, ускользающие вместе с остатками сна.       Под уставшими движениями кисти руки на белом альбомном листе расцветал знакомый сад. Раскидистая ива, что купала свои гибкие ветви в прозрачной воде аккуратного пруда. Розовые кусты пионов, с недавних пор Гуки знает, как называются эти цветы, благоухали так сильно, что у парня до сих пор щекотало в носу. Совсем молоденькое деревце с нежными белыми цветами магнолии. Гуки выронил карандаш и сжал руками виски, когда волна острой боли вдруг пронзила многострадальную голову. Магнолия... магнолия... это сейчас она молодая, но совсем скоро вырастет, раскинет ветви и под ней можно будет сидеть долгими часами. Гук свалился на смятую постель, скуля сквозь зубы от пронзающей голову боли. Зачем сидеть под магнолией, если ива всегда добрым другом скрывала за толстым стволом? Роняя слезы, парень тер виски, чтобы хоть как-то облегчить страдания. На столе у компа лежал блистер с таблетками, рядом и бутылка с водой, но сделать усилие подняться и дотянуться до химического спасения было сродни подвигу. Боль отпустила так же внезапно, как и накатила, оставляя Гука мелко дрожать и шумно вдыхать прохладный воздух из распахнутого на ночь окна. Парень боялся пошевелиться, чтобы не спровоцировать очередную волну. Наверное, все же стоит обратиться к врачу, пока эта агония окончательно не свела его с ума. Даже если у него раковая опухоль мозга, как вынес вердикт один медицинский сайт, когда он как-то раз из отчаяния загуглил свои симптомы. Чем раньше начнешь лечение, тем для тебя же лучше. Но кто бы знал, как Гук боялся услышать от компетентного врача подтверждение этого страшного диагноза.       Осторожно поднявшись с постели, парень прошлепал в ванную комнату. Спать его больше не сморит, до начала пар еще несколько часов, но если выйти и пройтись пешком, то можно убить время. Под горячим душем стало легче, тело прогрелось, а напряженные мышцы расслабились. Сон наконец оставил парня, унося за собой и чувство ожидания. Гук нахмурился и замер с мылом в руках. Да, точно. Ожидание, вот что это за чувство, которое он пытался определить последний месяц. В этом саду у него нет времени для умиротворенного созерцания, только ожидание. Но чего? Что же он так отчаянно выжидает?       С глухим стоном Гук осел на дно ванны, когда ногу вдруг прострелило болью, словно под колено вонзилось что-то острое и перебило связки. Горячие капли барабанили по спине, будто он попал под безостоновочный град дроби. Слабо дотянувшись до вентиля и выключив воду, Гук уселся в ванне и принялся растирать ногу. Острая боль постопенно сменялась тупой и ноющей, не мешающей ходить, но очень затрудняющей жизнь.       Кое-как выбравшись из ванны, парень наскоро обтерся, оделся и вернулся в комнату. Подобрал альбом, нарыл в ящике стола коробочку с кнопками и прицепил новый рисунок к остальным. Вся стена возле рабочего стола была завешана вот такими странными художествами. Он и раньше увлекался живописью, в школе и в университете посещал художественный клуб, но за последний год таких рисунков стало не в пример больше. Странные люди в старых одеждах разных эпох, древние здания, уничтоженные временем и войнами. Узкие улочки разных стран. И сад. Гук видел этот сад так часто в своих снах, что скорее заблудится в этой съемной однушке, которую снимает последние два года, съехав от родителей, чем заплутает на узких тропках в саду. Он никогда не был там, Гуки мог поклясться, что никогда не видел его ни в кино, ни на картинах, ни в журналах, он очень хотел списать этот сад на воспаленное воображение его больного мозга, но это место из снов казалось слишком реальным.       Гук уселся в кресло и устало принялся разглядывать свои рисунки. Какие-то он выполнял в цвете, но большую часть, как и сегодня, простым карандашом, боясь упустить что-то важное. Однако то самое важное не спешило выливаться из сна на бумагу, капризно ускользая. Неглядя разорвав новую упаковку таблеток от головной боли, он проглотил сразу две. Сумасшествие. Он просто с ума сошел. А это все – галлюцинации от недосыпа и фантомных болей во всем теле, от которых он страдал весь последний год. Не далее, как два месяца назад он проснулся в холодном поту хватаясь за собственное горло, в попытке унять несуществующее кровотечение от рваной раны, оставленной когтистой лапой нереально громадного зверя из его снов. А полгода назад, задремав на паре в универе, сорвал лекцию, когда резко подскочил с истеричным воплем. Совершенно четко своими собственными глазами он видел вместо кистей рук свежие кровоточащие обрубки. Гук глянул на повторяющийся рисунок подвесного моста, раскинутого над пропастью. Частенько он просыпался от реального чувства падения прямо в эту самую пропасть.       Он умирал во снах так часто. Однажды он корчился от агонизирующей боли на залитых его собственной кровью каменных ступенях, проткнутый насквозь двумя мечами, со вспоротым брюхом, и умирал настолько реалистично медленно под палящим солнцем, пока кто-то не сжалился и не отсек ему голову. Он отчетливо помнил последнюю мысль, отпечатавшуюся у него после в сонном сознании – "наконец-то". Он был просто счастлив возможности сдохнуть и прекратить эту пытку.       Почему Гук продолжал видеть сцены с собственными убийствами? Да черт его знает. Вроде и счеты с жизнью никогда свести не хотел, и ужастики не смотрел, в жестокие игры не играл. Он был долбанным нормальным соседским парнишей. Учился не хорошо, но и не плохо, рисовал, гулял с друзьями, после переезда нашел новых, слушал музыку, стримил любимых Легенд, даже собирал деньги на их концерт с подработок. Первый раз надрался в сопли в старшей школе тоже под их эпичный бит, тогда же и с забавно расширенными искренними глазищами пытался проскользнуть мимо матери в свою комнату, усиленно контролируя свои телодвижения и уверенность своих угуканьев и агаканьев на все ее расспросы. Никогда не связывался с плохими компаниями и не совершал ничего противозаконного. Так почему именно с ним стряслась такая лажа? Из-за рассеянности, что стала его постоянным спутником последние полгода, он едва ли не попал в аварию, не заметив приближающегося грузовика. Как его можно было вообще не заметить-то? Ах, ну конечно, в этот самый момент Гук вдруг начал задыхаться, будто кто-то сдавил ему горло, перекрывая доступ к кислороду.       Гук ненавидел, до дрожи ненавидел свою настоящую жизнь, во что она превратилась. Боялся засыпать и снова видеть свое искалеченное тело, надоело корчиться в судорогах от боли. Он был готов на что угодно, лишь бы прекратить эти мучения и вдохнуть свободно. Гук не суеверный, но сейчас он был готов поверить во что угодно. Может его кто-то проклял? Какой-нибудь шаман или колдун, как их там еще называют... Если бы Гук вдруг узнал, что где-то там далеко живет себе припеваючи тот недоносок, из-за которого он медленно превращался в живой труп, он бы убил его нераздумывая, воплотив развлечения ради один из своих ночных сценариев.       С тихим звонком пришедшего уведомления Гук вынырнул из тяжких дум. Новый твит от Легендарной троицы. Сейчас они в туре за границей и сегодня вечером дают концерт. Гук не был на их живом выступлении, все денег не хватало и времени, но даже через монитор ощущал мощь и эпохальность каждого мгновения их концерта. Парень в очередной раз дал себе обещание, что обязательно встретит их вживую.       Глянув на часы, Гук поднялся, подхватил рюкзак и вышел на улицу. Спрятал руки в карманы толстовки и поежился – утро сырое и промозглое. До универа добрый час ходьбы – прекрасно, придет к самому открытию местной кафешки, там переждет оставшееся время до начала пар, заодно и позавтракает. От завтрака сразу едва поднявшись с кровати пришлось тоже отказаться в последнее время – организм отторгал еду в таком состоянии.       Чтобы лишний раз не погружаться в беспокойные мысли, Гук вытащил из рюкзака наушники и включил плейлист, состоящий из треков неумирающего хип-хоп трио. Ему чуть ли не единственному было плевать, на самом ли деле эти трое были долгожителями или тратят свои гонорары на пластику, главное что эти Легенды писали охренительные тексты, а читали будто сами боги рэпа спустились с небес и благословили жалких смертных своим присутствием. Хотя, скорее всего, это был грамотный пиар ход, нет ничего сложного в том, чтобы просто не освещать в массы дату своего рождения, и вот ты уже больше трехсот лет, или сколько там, ходишь по свету. Главное креативную группу хорошую нанять, и не такое придумают. Гук прислушался, когда в наушниках очередь дошла до кряхтенья Генерала с его давно устаревшими словами и крылатыми выражениями. Вот ему точно до жопы лет, кто вообще в двадцать первом веке так выражается?       Генерал, он же Юнги, в текстах был изящен и резок одновременно, вечно был чем-то недоволен, выплескивал океан негодования на слушателей. Преданные фанаты с удовольствием брались за анализ каждого его текста, строчили здоровенные объяснения, расшифровывая все стариканские метафоры. Но до чего ж чертовски круто звучали эти метафоры в агрессивной шепелявой читке. Гук, беззвучно вторя устаревшей речи, вспоминал, как часто из-за Юнги тоже использовал давно позабытые словечки, да и не он один. Влияние Генерала на молодежь было несоизмеримым.       В отличие от своего собрата по ремеслу Советник больше созерцал. Его речь была гибкой, он говорил на понятном языке на непонятные темы. Тексты Намджуна вроде недавно получили награду культурного достояния и поговаривали, что его стихи внесут в школьную программу для изучения. Гук заслушал до дыр его микстейп, вслушиваясь в каждое слово, и, почти не моргая, таращился в потолок. Гук бесконечно восхищался им, Джун читал о чем-то нереально знакомом, да так проникновенно, что дух захватывало. Он словно гипнотизировал парня каждый раз, как преданный фанат включал на повтор ставший легендарным "Миллениум". После первого прослушивания этого трэка лет десять назад, Гук впервые увидел во сне тот самый сад. Может, лирика рэпера вдохновила воображение парня на этот дивный образ?       Мастера фанаты считали самым живым и самым свойским из всей троицы. Этот парень просто, живо и ярко делился эмоциями, какими бы они не были. Может его стихи и не были такими же сложными и глубокими, зато они были родными и знакомыми каждому. Хосок был искренним, а как он варьировал свой голос... Однако Гук не мог объяснить почему, но каждый раз он чувствовал опасность именно от него, от добрейшего и светлейшего в мире человека. Он напрягался каждый раз, как в общих трэках наступала партия Мастера. Гук едва ли осилил его микстейп, дослушав его, из чистого упрямства борясь с неконтролируемым страхом.       Трэки Легенд оставались едва ли не единственной ниточкой благоразумия, что связывала Гука с внешним миром и позволяла крепко держаться за себя, вытаскивала из глубокой выгребной ямы отчаяния, в которую превратилась его ранее беззаботная жизнь. Что-то было такое притягивающее в этой троице, что не давало захлебнуться во всем дерьме, подступившем к самому горлу.       Уже подходя к универу, Гук нахмурился, заметив знакомую серебристую ауди, припаркованную на пустынной с утра стоянке. Парень замедлил шаг и выключил звук, оставив наушники в ушах. Не глядя на машину, свернул в сторону кафешки. До ее открытия еще полчаса, но на входе висит камера видеонаблюдения после пьяного дебоша старшекурсников год назад. Может у него уже паранойя разыгралась, но последние полгода он никак не мог избавиться от чувства, что его преследуют. Ха, очень смешно, кому он вообще сдался? Но спокойнее от пустых самоубеждений не становилось и чувство тревоги не отпускало.

***

Мастер прыгал вокруг себя по огромной сцене в такт агрессивного бита и не менее агрессивной читки Юнги. Генерал никогда не скупился на выражения, а коэфициэнт оскорблений от альбому к альбому только повышался. С ними же росла и искренность, а от того и весомость панчей Юнги. Хосок время от времени подносил микрофон ко рту, чтобы украсить беспрерывный флоу каким-нибудь своим фирменным звуком. В такие моменты Мастер забывал обо всем: об ответственности, о прожитых столетиях, о грязной работе и возложенных обязанностях. В такие моменты они трое делали то, что нравится, и наслаждались этим под рев толпы, оглушавший даже через наушники.       Хосок проскакал мимо Джуна. Тот являл собой монументальность, стоя посреди сцены в обновленном ханбоке и обмахиваясь веером, не разорял себя на лишние беспорядочные движения и всем своим видом внушал трепет своего величия. И пусть при дворе императора он прослужил совсем небольшой отрезок своей жизни, и чуть дольше он пробыл подле Вечного, эту отстраненность от внешнего мира Намджун пронес сквозь века. Советник оставался Советником, проникновенно зачитывая свои стихи и заставляя огромную толпу замолчать и ловить каждое его слово.       Мастер прижал к губам микрофон и принялся за свою часть, краем глаза замечая, как Юнги устало расселся на сцене, лениво подбубнивая что-то в микрофон. У Вечного своеобразное чувство юмора и до ужаса обидчивая и мстительная натура. Генералу доставалось от Сокджина достаточно сил, чтобы жить вечно и не стареть, поддерживая тело в тонусе, но на порядок меньше, чем тому же Намджуну или самому Хосоку. Юнги быстро выдыхался и уставал, а травмы заживали не быстрее, чем у обычного смертного. За прошедшие восемьсот лет Генерал успел проклясть свой длинный язык восемьсот миллионов раз. Проклинать Сокджина он опасался из соображений собственной безопасности. К вечной жизни быстро привыкаешь.       Хосок поймал брошенную Генералом бутылку с водой, когда музыка постепенно затихла и Намджун принялся разговаривать с фанатами. Советник был любимчиком у Сокджина. За долгие годы жизни Намджун успел обдумать все, и теперь его мысли уходили далеко за все мыслимые горизонты, отчего он стал ужасно рассеянным и неловким. Юнги с завистью и недовольным фырканьем смотрел, как за считанные секунды заживали на теле Советника даже самые незначительные порезы и синяки.       – Когда-нибудь я сдохну, и тебе придется обеспечивать безопасность усыпальницы, – бурчал Генерал, пока Хосок обклеивал его пластырями. Намджун только виновато вздыхал и терялся в своей комнате, чтобы не отсвечивать и не раздражать Юнги лишний раз.       Последние сто пятьдесят лет они снова начали жить вместе после долгого перерыва в четыреста лет. Тогда они устали от присутствия друг друга и целой планеты им троим было мало. Встречались только в моменты исполнения их прямых обязанностей по защите усыпальницы Вечного от периодических нападений Чонгука. Хосоку каждый раз было жаль этого парнишку, как в первый, глупый он все-таки. И упрямый до ужаса, ни себя не жалел, ни жизни своей. Буквально.       Концерт отгремел на славу. Ночь в отеле и утром в аэропорт. Несколько дней в новом городе, два концерта и все сначала. Города были выбраны не просто так. Пара дней уйдет на проверку работы всех систем. Юнги уже начал связываться с доверенными людьми, налаженная им давным-давно сеть еще ни разу не давала сбоя. Советник в свое время проанализировал и вычислил период между реинкарнациями Чонгука. Примерно тридцать лет проходило от смерти до очередного рождения. Потом лет двадцать на восстановление всех воспоминаний. По сему выходило, что Чонгук уже живет на свете лет восемндацать, плюс-минус пара лет. Вопрос времени, когда до него доберутся его последователи и он заявит о себе, снова бросившись на поиски храма.       Лет шестьсот назад они пытались найти Чонгука самостоятельно и попробовать переубедить, но оказалось просто невозможным определить, кто из всех мальчиков страны мог быть реинкарнацией императорского убийцы. Оставалось только ждать. А потом встретиться с ним лицом к лицу у подвесного моста.       Хосок вздохнул, натачивая свои кинжалы. Время не стоит на месте, у всех троих появилось современное оружие, давно они уже отказались от мечей в пользу огнестрела, но из уважения к своему прошлому Мастер раз в несколько десятков лет заказывал точные копии своих первых кинжалов и любовно натачивал лезвия, разглядывая золотое кольцо вокруг черной радужки в металлическом отражении. За столько веков яркий ободок в глазах у троицы даже не потускнел. Намджун говорил, что это лишь доказывает, что церемония прошла правильно и Вечному ничего не угрожает, он свободно делится своими силами с ними. Хосок не знал и не хотел знать, если честно, что почувствует, проснушись однажды без этого спасительного круга. Хосок боялся снова ощутить страх за свою жизнь.

***

      Сегодня Гук не пошел в универ. Сейчас он жалко скулил на полу, захлебываясь в слезах. Позавчера он не выдержал и все же решился закинуться снотворным. Скоро экзамены, он просто хотел выспаться и отдохнуть. И он заснул, крепко заснул. На добрые сутки. И смотрел марафон своих смертей, ощущал каждую рваную рану на своем теле, чувствовал каждый кровавый ком в горле, который пытался выхаркать. Исходил ноги в горах до мозолей в поисках каких-то развалин и ненавистного подвесного моста. Изредка сон прерывался, и он оказывался в саду, таился под ивой и ждал, долго ждал без воды и еды, ощущая настоящий голод в пустом желудке. А потом его снова швыряло в середину боя. Его прошивал насквозь дождь из стрел или нашпиговывали свинцом из автоматов. Прерывали жизнь быстро или оставляли подыхать в мучениях.       И каждый раз он клялся себе, что этот раз – последний. В следующий раз все точно получится. Он разорвет этот круг. Но он не мог разорвать даже химический сон, вызванный медикаментами.       Кто-то безостановочно долбился в дверь уже минут пять. Удары о деревянную поверхность набатом отдавали в голове. Уходить настойчивый гость не собирался. Нужно встать и открыть дверь. Сдержаться и не убить, а просто наорать, если, конечно хватит сил. Гук еле преодолел небольшое расстояние до входной двери, дрожащей рукой повернул ключ и едва не свалился, когда дверь распахнули с другой стороны и в квартирку бесцеремонно ввалилось несколько человек. Его подхватили сильные руки и довольно грубо удерживали от падения. Довольно представительный мужчина в черном костюме и белой рубашке вальяжно прошелся по квартирке, с неподдельным интересом разглядывая спартанское убранство.       – Вы кто? – Гук был совершенно точно уверен, что не переходил дорогу "не тем" людям. Да весь его маршрут был универ-дом. Не кстати вспомнился серебряный ауди и параноидальные мысли о преследователях. Он очень надеялся, что эти люди просто ошиблись.       – Не помнишь? Плохо. Дед говорил, что воспоминания с каждым разом возвращаются к тебе все хуже, но я не думал, что настолько.       Мужчина запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад. Остановившись возле завешанной рисунками стены, ухмыльнулся.       – А не все потеряно. Вспоминаешь потиху, Чонгук-щи.       – Кто? Вы меня с кем-то путаете. Я не Чон...       – Узнаешь? – мужчина подошел к парню и повернул его голову в сторону одного из подчиненных, что вытащил из пакета небольшую картину в дешевой рамке. Гук сразу узнал пейзаж сада, написанный им акварелью для университетской выставки, которая проходила полгода назад. Его картина попала в десятку лучших и ее с работами остальных студентов из разных университетов выставляли в столице. Теперь понятно, как его нашли. Вопрос – зачем его вообще было искать, оставался открытым.       – Что вам нужно от меня? Денег у меня нет. Картины не пишу.       – О, деньги у тебя есть. Только они у меня. На сохранении, скажем так.       Больной какой-то. А Гук думал, что это у него с мозгом непорядок. Его отпустили сразу, как только он предпринял попытку вырваться из хватки. Силой его никто не удерживал. И пытать, как в фильмах, никто не собирался.       – Что вам нужно?       – Твои воспоминания, Чонгук-щи.       – Я не Чонгук, я...       – Посмотри сюда, Чонгук-щи. Ничего не узнаешь?       Один из подчиненных поспешно распаковывал еще одну картину. Юноша был уверен, что больше картин на выставки не отправлял. Он был в смятении и не понимал, что от него хотят. Чтобы он подделывал оригиналы полотен? Он слышал, как богатые дяденьки находили талантливых художников и заставляли под угрозами расправы заниматься подобным. Но у Гука не хватило бы мастерства подделать оригинал.       Мужчина подтолкнул парня к картине. Гуку хватило одного взгляда на полотно, чтобы голову разорвало от невыносимой боли. За зажмуренными глазами все полыхало ярким золотом. Ослепленный Гук бросился назад, но его снова подхватили сильные руки и буквально носом ткнули в картину, заставляя смотреть. Попытки вывернуться или отвернуться ни к чему не приводили. Образ золотоволосого словно выжигали на сетчатке. Гук кричал от разрывающей боли надрывая связки, вился ужом выворачивая суставы и пытался вытряхнуть из головы обжигающий золотой туман. Вены на шее надулись и готовы были вот-вот лопнуть от перенапряжения, сердце ухало где-то в горле и качало кровь в висках. Боль захватила все его тело, болели даже кончики волос, и когда казалось он должен был умереть от болевого шока, все вдруг прекратилось.       Он вдруг оказался в знакомом саду. Никаких незнакомцев в черных костюмах. Никаких бездушных рисунков на стене. Живые растения и сладкие запахи цветов, что щекотали его ноздри. Щебет птиц и легкий шепот ветра в листве раскидистой ивы, что купала свои длинные гибкие ветви в пруду перед террасой дома, а ее толстый ствол удобно скрывал его в своей тени. Осталось совсем немного. Затаив дыхание, ассасин крепче перехватил рукоятку отравленного кинжала. На извилистой дорожке показался тот, ради кого он тут и таился несколько дней кряду, запоминая привычки. Невероятной красоты молодой вельможа медленно приближался к пруду, почти неслышно шурша длинными богатыми одеяниями. Солнечный свет купался в его светлых волосах, озолачивая богатые пряди, а янтарные глаза самодовольно щурились, будто их обладатель знал что-то и насмехался над императорским ассасином, изгибая пухлые нежные губы в загадочной полуулыбке. Чонгук дождался.