Анимешник и Психолог

      Осень октябрьскими ручищами быстро одела всех в зимние куртки. Осторожно вдыхаю, словно каждая порция кислорода здесь на вес золота и лёгкие всё равно обжигает морозным пламенем. Не люблю холод — не люблю зиму.       Люблю, когда всё, как по маслу и прямо в руки, но так случается редко и вообще я здесь не об этом. А всего-то о зиме. Нежеланной, жестокой… холодной.       Пока что в воздухе кружат разноцветные листья, но, вспоминая прогнозы, скоро понадобится обувь теплее. Кроссовки уже не греют. Зато греют ностальгические нотки с утра, в обед и на ужин. Дни в последнее время так и искрятся, так и искрятся тёплыми весточками из детства; наверное, так и должно быть, когда ты повзрослел и многое уже просто-напросто не дотягивается до высоты твоего полёта. Простые радости прошлого, вроде прогула дополнительного занятия, как будто ты не заметил вызывающей жёлтой строчки в расписании, вера в Деда Мороза и говорящие игрушки, путешествия пешком под стол на красный.

Красный?

      — Красный! — со стороны пассажирского прилетела пощёчина и водитель резко затормозил на границе пешеходного перехода: люди снаружи осуждающе покосились из-под пёстрых зонтов на мужчину. Пока уязвлённая щека краснела, а руки сжимали руль сильнее, он повторял про себя «девушек не бьют». Даже если мысль дать сдачи всплывает на автопилоте и ты за ней с трудом поспеваешь, даже если мышцы сокращаются скорее инстинктивно, чем с реальным намерением что-то сделать. В любом случае он больше благодарен, чем зол, и тут же оборачивается на задние сиденья, минуя пристальный взгляд спутницы. В детском кресле сидела пятилетняя Камилла, его бесценное сокровище. Она молча смотрела вниз на выпавшую из рук игрушку.       — Подвинься, будь добр, — Инга успокаивающе поправила светлую чёлку дочурки и потянулась за куклой Барби, розовое платье которой испачкалось в пыли подножного коврика. Девушка нахмурилась:       — Что с тобой не так? — В поисках упаковки сока она протиснулась между сиденьями сильнее и случайно (хотелось в это верить) заехала локтем Никите в глаз. Извиняюсь прозвучало откровенно безучастно. Сказала, как плюнула. Пострадавший молча уставился в окно: пусть красный горит вечно. Но Вечность тоже не без срока годности.       Оставалась двадцать одна секунда.

Двадцать одна, двадцать…

      — Знаешь что, — Инга вернулась на место. — Высади нас здесь.

Девятнадцать.

      Никита вложил весь протест в ёмкое вопросительное «в смысле», но послушно снял блокировку с дверец автомобиля.       — В смысле? — Инга обошла машину и начала отстёгивать ремешки детского кресла.

Семнадцать.

      — Не хочу стать свидетелем аварии, в которую ты попадёшь из-за своей невнимательности, — такое себе напутственное слово. — Или стать её участником.

Тринадцать.

      Инга умела говорить довольно жуткие вещи, как будто они были чем-то естественным. И творить не менее ужасные поступки. Не то, что бы известие о разводе было пугающим, но принимать неминуемое Никита отказывался.       — Если не хочешь помогать, хотя бы открой багажник, — Инга вела себя так, словно репетировала эту сцену последние полтора года: ловко вынимает коляску, легко её раскладывает и всё одной рукой — в правой, обвив мамину шею рукой, сидит дочка. Громкий звук захлопнувшегося багажника снова вырвал мужчину из его безмятежной реальности. Ему казалось, словно его только что разбудили. Иначе не объяснить волну уличного шума, неожиданно захлестнувшего со всех сторон.

Пять.

      — Помаши папе ручкой.

Четыре.

      Камилла беззаботно выполнила просьбу мамы. У Никиты сжалось сердце.

Три.

      С нечитаемым выражением лица Инга смотрит на него — а на деле сквозь — взгляд блуждает где-то в районе его правой щеки. — Вымой коврики, в них скоро появятся кроты.

Один.

      — И езжай осторожнее, придурок, — фраза растворилась в гуле сигналов за его авто.       Никита поднял стекло, чтобы отгородиться от раздражающих факторов и откликнулся на спинку кресла. Сейчас у него отобрали что-то важное, но он настолько придурок, что не может сообразить что именно. Ему определённо потребуется время. Осознание такого в хронометраж светофора не укладывается.       Он видит противоположную сторону дороги и Ингу, которая отдаляется, но продолжает оборачиваться, видит как ему грозят кулаком, как объезжают его машину и беззвучно одаривают нелестными эпитетами. Наверное, поэтому она всё ещё смотрит в его сторону — не может понять какого черта он всё ещё стоит на месте.       Он тоже не понимает, почему даже пальцем пошевелить не может; о попытке побежать следом даже не задумывается. Насколько он мудак, раз отпустил жену, бывшую жену, мысленно исправляется он, с ребёнком в дождь? Ребёнком, к слову, быть проще. Он был бы не прочь, увези кто-нибудь его в неизвестном направлении, но он один. И один не ограничивается салоном автомобиля.