(не)делимые

      Миранчук, яму себе собственными руками вырывший, кажется, забыл, что жизнь-то в семнадцать не заканчивается на безответной влюбленности в брата-близнеца, так неожиданного найденного в конце последнего летнего месяца, словно знак какой-то, свыше посланный.       Только вот один вопрос в голове набатом бьет по стенкам мозга, что здраво мыслить напрочь отказывается при виде братика и его вправду невинных братских взаимодействий: А зачем послали мне тебя? На мою же погибель?       Наивно было Антону полагать, что Леша ослеп из-за своей безумной любви к девушке с темными прядями и сияющей улыбкой во все тридцать два.       Глупо, наверное, было думать, что старший братик ничего кроме девичьих комментариев и крепких объятий не замечает в своей почти взрослой жизни. Ведь восемнадцать не за горами, а семнадцать — лишь стадия переходная.       Леша, однако же, все подмечает, галочки напротив известных ему одному пунктов у себя в голове ставит и напряженно перед сном каждый день виски разминает, путаясь в желаниях то ли прибить младшего, то ли спасти.       Две недели бесследно проходят после той ночи, что братья вместе провели под разными одеялами и с разными снами в головах. Антон после этого меняется полностью: только в какую сторону, хорошую или плохую, никому не известно.       Он на поле более собранным стал, более жестким и прямым в выражениях. Лешу больше взглядом не ищет, не обнимает после красивого гола, в ворота товарища по команде оформленного: лишь усмехается криво, уголки губ приподнимая, и продолжает дальше на поле убиваться до стертых мозолей и гудящих мышц, под неодобрительное качание головой Николая Павловича.       После тренировок на базе Миранчук первым исчезает из раздевалки, кидая на прощанье сокомандникам беглое: — Увидимся.       А Леше позвонить обещает, но, естественно, мобильник братика так до следующего дня тревожат лишь уведомления звонков от мамы, ответить на которые он попросту обязан.       Старший лишь пару раз видел, как тот в машину Смолова cадится и крутыми маневрами с парковки выезжает, теряясь в потоке московских пробок. И Леша понять не может, почему так неправильно больно где-то внутри, почему Сонины губы, что так рядом и что она беспрекословно дает ему целовать, кажутся сейчас не нужными. Ощущения такие, будто бы он Антону с ней изменяет, а не наоборот. Докатились до ручки.       Один раз Леша в раздевалке попытался начать разговор с бушующим братом, объясниться хотел заставить в происходящем, но неожиданно почувствовал запах сигарет недешевых и замер, все слова позабыв напрочь.       Младший, заметив иступленный братский взгляд, палец указательный к губам поднес в немой просьбе молчать, а черти в глазах у него, что так озорно отплясывали чертовы дней десять назад, могилы себе роют на пустом месте, в трех соснах блуждая, в тщетных попытках их срубить.       И перед тем матчем, где Антон должен был выйти в стартовом составе в свой первый раз за московский молодежный «Локомотив» в начале турнира Российской Лиги, он ногу подворачивает и с тренировки уходит под руку с командой докторов. Леша, как прокаженный, за ними идет, не желая брата одного оставлять, даже сейчас.       Один звонок, и Федина машина уже на парковке, готовая отвезти их до дома младшего, который под действием успокоительных и обезболивающих, чуть ли не сразу отрубается на задних сиденьях. Смолов первым тишину нарушает, расспрашивая старшего про серьезность повреждения и продолжительность освобождения от тренировок в основном составе.       Леша все точно рассказывает: всего лишь на несколько дней, ибо растяжение несильное, но первые два матча сезона он точно пропустит, а там дальше уже как Николай Павлович решит. Федя усмехается горько, замечая, что в «молодежке Ливерпуля без травм отыграл в течении шести лет». — Зачем ты так с ним?       Старший удивленный взгляд на Смолова переводит и, по правде говоря, не понимает. — В смысле? — Зачем ты так с ним? — вновь повторяет Федор. — Он дурачок же еще, но и ты не лучше. Он во всю эту хуйню любовную давно не верит, а ты с ним играешься. В кошки мышки. Только вопрос в том, кто из вас кто. Любовную? Сколько, блять, Федя пьет, что такой маразм у него в двадцать с небольшим проявился? Какие игры? — Я с ним не играюсь, — уверенно и четко отвечает Леша, брови у переносицы сводя. — Что ты имеешь в виду? — Помнишь Арину? — неожиданно спрашивает Смолов, пока собеседник, нахмурившись, кивает. — Бывшая Антона. Знаешь, в чем проблема? Она его единственная официальная бывшая. — В смысле? Я думал, что он «звезда местного масштаба», и девушки на него, как игрушки на елку в канун Нового Года, вешаются, — Леша кисловато усмехается. — Так и есть, — Федор взгляд от дороги не сводит, лишь изредка на спящего Антона сзади переводит. — Но официально он был только с ней. И все было хорошо. Поспорил с ребятами, что будет с ней встречаться через пять дней. В итоге, попал в отношения почти на четыре года. — Что? — смех сдерживать у старшего близнеца не очень-то получается. — Тоша в отношениях в течение четырех лет? Точно не дней? Ну, или недель хотя бы? — Точно. Он по полгода в Англии проводил, приходилось мотаться туда-сюда на все праздники, чтобы с ней повидаться. Да и она к нему ездила на матчи не раз. Только вот однажды, полгода назад примерно, он приболел и прилетел раньше назначенной даты. Поехал сразу к ней, а она у себя дома на члене другого парня скачет. Интересная сказка? Поэтому, Леша, блять, слепой и то видит, как он на тебя смотрит. Будь аккуратнее. Он же до последнего будет вид делать, что взрослый, самостоятельный и независимый.       Мысли в голове путаются, прыгают, как буквы в диктанте первоклассника, и Алексей не в силах их к порядку призвать, дотянуть до удовлетворительного результата. Ведь вот она — одна из конечных жизненных станций.       Леша нервно хмыкает, в глубокие раздумья погружаясь. У него к Антону — желание помочь, понять, вытащить из той самой ямы трехметровой, что младший самостоятельно для себя вырыл; у Антона к нему — море чувств, удушающих хуже любых сигарет, в красивые пачки с некрасивыми надписями запечатанных.       Смолов ободряюще улыбается, оставляя их вдвоем у дома сонного младшего, который тут же снова в царство Морфея проваливается, как голова с затуманенными мыслями мягкой подушки касается. Близнец брата укутывает, кроссовки с него уже не в первый раз стягивает и комнату изменившуюся осматривает.       Действительно, вещи все так же в разные углы разбросаны, но из тематики красно-белого клуба только пара атрибутов напоминает, что в жизни Тоши все немного изменилось; остальное же все — в красно-зеленые цвета уже окрашено. Патриотично.       И плевать внезапно становиться Леше на разговор с Федором в машине, что он с братом играется. Он к спящему Антону под одеяло забирается и разглядывает такие до боли знакомые черты лица, что в зеркале своем каждое утро видит. Брат во сне дергается резко, видимо, от мышечных сокращений, а старший к торчащим в стороны волосам чужим прикасается и успокаивающе поглаживает, когда младший жаться к нему начинает, в область шеи носом упирается и недовольно во сне что-то бормочет.       Леша спать точно не собирался, но будит его парой часов позже звонок телефонный, от чего аппарата в брючном кармане как безумный вибрирует. На экране номер абонента с подписью «Соня» и сердечком красным в конце, которое девушка самолично добавила несколько недель назад. Братик вызов игнорирует и мобильник на прикроватную тумбочку откладывает, по-взрослому переносицу потирая. — Можешь идти, — хриплый голос из-за спины выдает, и старший тут же оборачивается. — Переживем.       Антон с взъерошенными волосами и грустными взглядом братика рассматривает, что-то наподобие улыбки выдать пытается и в шутку, как обычно, свести. И непонятно Леше одно: про травму он сейчас, часами ранее полученную, или про уход братика, который теперь в его кровати оказался. — Я не играюсь с тобой, Тош, — зачем-то говорит старший, напрасно себя оправдывая. — И никогда не собирался. — Открой окно, пожалуйста. — Проветрить? Или ты хочешь, чтобы я заболел? — Я в него выйти хочу, — у младшего на губах лисья усмешка, а в глазах море отчаяния и обиды. — Шучу. Покурить. — Нет, Тош, пожалуйста. Не веди себя как маленький, — Леша себя каким-то родителем в данный момент ощущает, но просто так брату себя губить по глупости не позволит. Он не меньше ста причин легко найдет, чтобы Миранчук одумался уже, блять, и перестал строить из себя королеву драмы. — А ты дохуя большой что ли, Леш? — Антон голос на пару ноток непроизвольно повышает. — Взрослым хочешь казаться, да? Знаешь, у меня все просто прекрасно. Не надо мне жалости твоей. Я серьезно. Переболею.       И опять его последнее слово непонятно, к какой теме отнести нужно. После разговора с Федором Леше уже во всем скрытый подтекст видится. Но скрытый ли?       Тоша, как струна, напряжен и взвинчен, руки так и чешутся пачку из сумки достать и затянутся побыстрее, наплевав, что запах сигаретный прислуга почувствует и отцу донесет сразу. Сонный Леша, морали читающий получше любого священника в церкви, — слабость и погибель его однозначная.       У Антона нервы нерезиновые. Он в эмоциональном плане менее устойчив, чем брат-близнец, любыми движениями провоцирующий его постоянно. Миранчук до последнего Лешу яростным взглядом просверлить пытался, показать, что в игры он играться не намерен, но старший сам напрашивается.       Тоша, все силы в кулак собрав, позабыв про растяжение на секунду, Лешу к кровати прижимает и снова наверху оказывается, языком совсем уже нагло в чужой рот проникая, доказывая свою правоту не блядскими словами, а действиями. Старший брыкается, отстраниться пытается, но вдруг понимает — пропасть-то, яма-то трехметровая не только Тошина.       Братик осторожно отвечает, аккуратно проводит кончиком языка по кромке верхних зубов и нижнюю губу прикусывает, руку в волосы растрепанные Антона запускает и вперед поддается. Целоваться с парнем — совсем иначе. Не как с девушкой. Здесь все по нежности на минималках спущено.       Антон от удивления на реакцию Леши темп теряет вместе с инициативой. Старший ладонями своими холодными мышцы на спине через толстовку обводит, все ниже и ниже опускаясь, пока наконец-таки подушечками пальцев до обнаженной теплой кожи не касается. Тошу от такого током прошибает. Леша, блять, если ты сейчас остановишься, то я не то что покурить захочу в открытое окно, я действительно выйду в него.       Он прекрасно знает, что гормоны внутри бушуют и просят большего, ведь не случайно, когда ладонь брата на кубики пресса ложится и мягко поглаживает, воздуха в легких просто не остается. Леша под ним, весь разгоряченный и тяжело дышащий, отчего Антону крышу бы снесло точно, если бы не одно «но». В прошлый раз такая ситуация вылилась ему в возобновившуюся любовь к сигаретам и максимальную отстраненность от братика. — История повторяется, — шепчет Тоша куда-то в шею, беглый взгляд на мобильник, на тумбочку положенный, с пропущенными вызовами бросая. — Ничего дважды не повторяется, братик, — хрипло отвечает Леша, боясь даже представить, во что он ввязывается. А все из-за близнеца, от которого так неправильно голову сносит, которого касаться постоянно хочется, который тут под боком, но одновременно далеко. — Ты это так из-за этого говоришь, — младший кожу у кадыка прикусывает, посасывает и чувствует, как старший под ним вновь выгибается на встречу. — Видишь?       Леша напрасно трезво ситуацию оценить пытается, ведь в голове лишь желание Антона ближе снова ощутить, тело к телу, и пальцы его холодные от братской кожи тепло впитали. И ему нравится мышцы на груди обводить, контуры вырисовывать под толстовкой, поддразнивая ниже отпускаться и напряжение ощущать. — Это только гормоны, братик, — Тоша на свою сторону откатывается и горько усмехается. — У тебя же ко мне ничего больше. Девушке своей позвонить не забудь, когда уходить будешь. — Тош, пожалуйста, прекрати. Склеить сердце разбитое младшего близнеца? Заменить на свое, вроде бы, целое? Кажется, у Леши новые цели на новый сезон появились.