(не)делимые

      Леша сахар в чашке с чаем зеленым мешает и взгляд прожигающий от брата-близнеца не отводит. — Мне без сахара. — Я знаю.       Старший более, чем уверен, что чай зеленый, успокоительный, брату не по вкусу придется, ведь его самого воротит от воды, едва окрашенной, более крепкий и настоявшийся любят оба, но ситуация требует. Антон в гостиную еле-еле спустился, чтобы с дивана удобного за братом, непринужденно ложку чайную в огромной кухне пытающегося найти, понаблюдать.       Тоше страшно, что пальцы немеют, ведь не может Леша в реальной жизни чай ему подносить, Сонины звонки долгие и сообщения, волнением наполненные, игнорировать в течение уже пары часов и целовать его в лоб при каждом удобном случае. Я, наверное, умер, а это мое наказание за любовь неправильную и неестественную к близнецу собственному. Влюбиться в семнадцать равносильно самоубийству. — Может посмотрим что-нибудь? — старший на предложение младшего лишь кивает и предлагает обратно в комнату брата подняться. — Зачем?       Ответ на вопрос он уже знает. Стены тут как-то давят. Ведь сам также отцу на просьбы с ним поужинать отвечает, в комнате своей предпочитая время коротать наедине с воздухом не сдавленным.       Антон какой-то ужастик с названием грубым и резким выбирает из коллекции своих самых любимых, пока Леша на кровати брата подушки поправляет и незаметно пачку с сигаретами, на тумбочке у кровати безвольно оставленную, в свою сумку прячет, планируя у ближайшей мусорки на твердое и конечное нет привычку пагубную братскую свести. Он быстрое СМС девушке и маме пишет, что он Тошу поддержать хочет, поэтому к ужину, уже остывшему, не успеет. Зачем, спрашивается? Зачем он близнеца обратно на дно к конечному результату, заведомо известному, тянет?       Леша голос совести надоедливый и приставучий слышит в последнее время довольно-таки часто, но губить в себе все правильное все равно продолжает.       Тоша в сотый раз, наверное, фильм этот пересматривает, но спящий Леша на соседней подушке — картина поинтереснее. Он же почти сразу засыпает, умело внимание не обращая на крики страдающих жертв и маньяка голос устрашающий. Младший вдруг понимает, что за братом наблюдать в любом состоянии — его новое хобби, которое наряду с футболом и комиксами детскими ему по душе.       Стоит только, однако, фильм выключить, как Леша глаза свои карие, душу пронзающие наповал, открывает, со взглядом брата встречается и пропадает. Тянется к знакомым губам и едва-едва касается, от чего бедный Тоша на секунду теряется, чувством приятным одурманенный. — Тош, почему ты из Ливерпуля ушел? — время на часах уже к девяти вечера, а близнецы, пальцы крепко скрепив, так и лежат вместе на кровати с заправленными одеялами и разговорами душевными, глубокими. — Английский клуб. Я ничего не имею против Российских ФК, но все-таки там получше, наверное, будет. — Я не ушел, — Миранчук тяжело вздыхает, взгляд беглый на тумбочку пустую бросает и ком в горле, неожиданно образовавшийся, проглотить напрасно пытается. Господи, об Арине бы лучше спросил, чем о карьере в Европе, напрочь загубленной. — В смысле? — Меня выгнали.       Старший, руку не разжимая, на локтях приподнимается и в лицо брата смотрит внимательно, будто обман в нем разглядывает, но Антон как никогда в своей жизни ранее честен. Даже отец и тот всей истории, успехи и достижения сына его на корню зарубившие, не знает, а Леше ему полностью довериться хочется. — Там очень строго с дисциплиной, понимаешь? Я с десяти лет в Академии там жил и видел, как умелых и способных парней за дебош просто выгоняли. Ну вот. — А тебя-то за что поперли? За красивые глаза? — Леш, за красивые глаза тебя могут попереть, потому что засмотришься на поле во время игры и все — считай, минус игрок. — Мы близнецы, Тош. — Неважно, — младший ладонью вспотевшей и свободной волосы нервно поправляет, будто ровнее уложить хочет. Тщетно, конечно же. — Я подрался. Не поделил, так сказать, победу с одноклубником. Он, как потерпевший, отделался исключением из общей группы, а я, понимаешь ли, из всего клуба. — Из-за чего подрались? — Да так.       Молчание неловкое между ними повисает, во время которого Леша заботливо по-братски слишком нежно пальцем костяшки на руке близнеца успокаивающе поглаживает, а тот потолок взглядом потерянным рассматривает. Помнит прекрасно, что линии параллельные никогда не пересекаются, а брат своей заботой, кажется, аксиому эту в простую гипотезу перевоплотить старается. Старший ближе льнет, ободрить пытается, носом по ключицам ведет, аромат уже давно привычный вдыхает, выше к шее поднимаясь. У Антона дыхание перехватывает, легкие про существование кислорода в такие моменты, кажется, забывают. — Мне, наверное, пора, — несмело шепчет новоиспеченный братик куда-то в область кадыка, дыханием горячим холодную кожу плавя. — Останься, пожалуйста, — еле слышно и неразборчиво Тоша, затаив дыхание, выдает. — Папы сегодня не будет, а мне одиноко. Потому что не сможет сейчас без брата. Потому что не хочет с утра один просыпаться. Потому что брат родной под боком — перспектива заманчивая.       Он сам ниже отпускается, носами с близнецом соприкасаясь, и хочет уже большего. И сам целует его настойчиво и упорно, все эмоции свои накопившиеся выплёскивая, языком бесцеремонно в чужой-знакомый рот проникая, губы нежные прикусывая, зная заранее, что следы на них в виде красных отметин заметных останутся. Но Леша, сам к брату прижимающийся, музыкально постанывает, подставляясь покорно под прикосновения с ума сводящие. — Кто-то кусаться любит. — Кто-то тебя любит обреченно в свои почти полные восемнадцать.       Немой диалог в голове у обоих строится, но судьба-злодейка нижний этаж башни, выстроенной трудом немалым, сносит, всю конструкцию в летящий хаос превращая. Ведь часы-то тикают, а Антон фактически просто не готов остаться без своей второй половинки, которая отчаянно вырывается. — Зачем мне оставаться? — Ты до сих пор не понял? — Не понял что? — Тебе прямо сказать? — Да.       Миранчук неожиданно понимает, что момент идеальный для признанию брату в чувствах своих неестественных создал, но боится; боится он резать так, с плеча, не подумав. Первые грабли научили, что нельзя так чтобы до мурашек и до клиники доводили касания, чтобы человек кислородом становился, ведь люди привычку ужасную имеют — уходить. А легкие без газа бесцветного работать потом отказываются. — Мне приятно с тобой спать.       С каких это пор жизнь Лешина в сериал ебанутый превратилась, где герои перепутали начало с концом и теперь окончательно потерялись, полки, на которых важные жизненные ценности хранились, на себя уронив случайно или преднамеренно. Под ним — копия его почти полностью идентичная, за исключением родинки судьбоносной и характера, тяжело дышит, щенячьего глаза не отводит, будто Антон — утопающий, а у Леши есть спасательный круг. Только вот у старшего нет ничего абсолютно. Над ним — понятие о жизни правильное, где возможности влюбленности в брата-близнеца попросту не существует, гора ответственности и совесть, марш похоронный исполняющая. — Пожалуйста, останься.       Тоша шепотом едва слышным прямо в губы брата выдает, словно молитву, а в голове у Леши звучит громче любой развлекательной клубной музыки, от стенок напрасно отскакивая.       И он останется. Напишет СМС краткое маме, что не вернется сегодня домой, что завтра обязательно все расскажет, а Соне спокойной ночи пожелает в директе, забыв в первый раз, наверное, красное сердце в конце сообщения добавить, от чего девушка сразу неладное заподозрит.       Но будет уже слишком поздно.       Леша в компании брата травмированного всю ночь проведет, в сон проваливаясь только под утро.       Поцелуями глубокими и требовательными тишину заполняя комнаты, близнецы наслаждаться друг другом прекратить не смогут. Совесть старшего неожиданно приутихнет, ведь он ей в оправдание точное — Соня ведь никогда об этом не узнает — бросит. Они секретами разными делятся, когда от поцелуев кажется, что губы уже опухнут. — У меня фетиш на укусы, — шепчет в темноте Антон, одной рукой бедро брата поглаживая, а другой голову свою придерживая. — Я могу показать свой, — в ответ бубнит Леша, чувствуя осознанно, как пальцы чужие холодные материю шорт сминать начинают, выше поднимаясь. — Хочешь?       Брат удивленно кивает, а после старший требует, чуть смущаясь. — Высуни язык.       Тоша язык свой неуверенно высовывает, а близнец времени драгоценного(хоть сна и не в одном глазу у обоих)зря не теряет — обсасывать Тошин язык со всех сторон начинает, во рту небо облизывая и вновь к языку возвращаясь, когда братик слишком откровенно выгибаться и постанывать начинает. — У тебя фетиш на чужие языки? — со смешком выдает Антон. — Нет, на слюни. — Можешь повторить?       И Леша уверенно в подсознании тот факт, что Соня до мурашек ненавидит вот такие вот его своеобразные поцелуи топит, ведь сейчас дела поважнее есть. Ничего плохого в том, чтобы брата младшего новым штучкам научить ведь нет, не так ли? Они же просто два тех самых брата, что учиться чему угодно друг у друга готовы, и не более. И неважен вовсе тот факт, что багровые засосы и едва заметные синяки на лешиной груди расцветают после братских уроков. — Как ты относишься к засосам? — Ничего против не имею, главное, чтобы видно не было, — Леша под Тошей очередной раз, как струна выгибается, когда близнец очередной свой след на его груди оставит на несколько дней. Моймоймоймой.       Старший не боится по незнанию, наверное, того, что Антон из-за касаний неловких спины его, плеч и бедер, скоро в лужицу превратиться, как снег, от теплоты, что от Леши исходит. Организм его настойчиво большего требует; он же играючи лишь случайно членом возбужденным брата заденет, от чего тот еще краснее становится, свою эрекцию не умело скрыть тщетно пытаясь. — Я не могу просить у тебя этого, — несвойственно нежно Тоша в глаза карие напротив, такие родные заглядывает и видит в них разочарование, будто Леша ему уже отдаться собирался через пять минут, а младшего что-то не устроило. — Почему? — братик провокационно руку на шею Тошину кладет и чуть сжимает, одновременно языком по губам опухшим проводя. — Леш, не надо, — минута, полторы, и игры старшего с огнем для него не очень радостно закончатся; Антон сдерживать внутренние порывы просто больше не сможет, а ведь зверь внутри давно уже ситуацию нагнетает. — Это слишком много для первого раза.       И Леша поймет: уляжется поудобнее где-то в области братской груди, свернется калачиком и засопит обманчиво ровно. А у Антона на утро дыра на груди сквозная точно останется, но сейчас это же так блядски совершенно не важно.       Старший в шесть утра, после сна двух-трех часового, поднимется, как ни в чем не бывало, осмотрит комнату с интересом не свою и удивиться тому, что Тоша спит на самом краю кровати двуспальной, беззаботно нос морща. То, что ночью было, неправильно, безобразно, но вправе ли кто судить его теперь, кроме него самого. Соня ведь не узнает. Не заметит десяток засосов алых, губы, покусанные и опухшие от поцелуев многообещающих и одновременно порочных. Не только общество и тот, кто выше, сей грех обязательно осудит, но и те, кто рядом, ни за что никогда не поймут, не примут.       Он осторожно из под одеяла толстого, не по сезону, вылезет и футболку свою наденет, стремясь быстрее наготу неполную хоть чем-то скрыть, а то картина в зеркале напротив глаз не радует. Его тело тот самый пустой холст, на котором Антон вчера звездное небо собственное нарисовал, шедевром обозвав. — Знаешь, что общего между инвалидом и пчелкой? — Тоша бормочет с закрытыми веками и широкой улыбкой, на слух определяя, что братик штаны уже напяливает лихорадочно. — Скажи. — Тош, ты не инвалид, прекрати уже, — Леша понимает, что резок ответ для ушей родных, и близнеца в макушку целует, чувствуя мгновенно теплые руки на своей шее, отпускать не желающее. — Жалко. Между ними.       И старший самовольно на губы младшего переходит, тот самый важный утренний поцелуй с вагоном надежд и влюбленностью безумной брату совершенно бесплатно даря. А надо ли?       Леша через пятнадцать минут после себя только простыни смятые и запах белья, руками материнскими стиранного, оставит для Тоши, забирая с собой проклятые сигареты и, кажется, чужое сердце бесповоротно в придачу. Господин Миранчук, ваша палата номер 666 в психиатрической больнице имени вашего близнеца готова. Мы вас ждем как можно скорее.       Антон дома весь день проведет, до обеда в подушки носом тыкаясь, а после — в приставку, ожидая весточки от брата какой-нибудь. Пусть банальное сообщение о тренировке, о котятах, которым срочно нужен новый дом, но только не молчание угнетающее. Ведь пока Леша твердое нет не ответит, Тоша не остановится, продолжая самолюбие тешить мечтами дикими, глупыми, наивными.       Федя пару раз его одиночество развеет звонками с вопросами банальными об его самочувствии и здоровье, спросит, как там Леша, а Антон промолчит, нижнюю губу закусывая. Смолов мгновенно все поймет, тяжело выдохнет в трубку, закурит и ободряюще скажет, что все точно завтра наладится, сам глубоко в это не веря.       И только под вечер, около девяти вроде бы, экран смартфона загорится, оповещая о новом сообщении в директе от брата:

Может быть будет слишком грубо, прости, но у тебя нет шансов. Я Соню люблю. Еще раз прости.

Мне однажды сказали, что верить нельзя тому, кто в первый день розы под ноги бросает охапками, а на следующий — шипы.