(не)делимые

Хотя, может быть, это все ошибка, наш роман И эти песни про меня — не про меня.

      На домашнем календаре, где красным маркером даты матчей мамой аккуратно обведены, а желтым — собственные рабочие смены, уже семнадцатое октября. Чуть ниже записка, жирным курсивом написанная, оповещающая, что сегодня праздник поважнее Нового Года будет — День Рождение сына. И уже, как оказалось, не единственного. — Братик, с нашим днем, — младший улыбается, тянется в кровати лениво, зевая, пока Леша учебники с формой бросает в рюкзак небрежно. — Вот это я зевнул! Прям как зверь. Не зря меня мама диким называла.       Где-то в груди или чуть ниже, в том самом месте, где у обычных людей душа вроде как или сердце, кольнуло неприятно. Тянет позвонить, написать, спросить о здоровье, о кактусах ненавистных, о настроении и скидках текущих в ближайшем от дома супермаркете, но, себе же хуже делая, Тоша картинно рисуется, гордость изобразить пытается. — Все хорошо? — старший смотрит внимательно, откровенно выискивая блядских демонов. — Лучше, чем могло бы быть, — Антон на брата кидается прямо с кровати с объятиями далеко небратскими, теплыми и настоящими. — На тренировку собирайся быстрее, опять опоздаем. — И что? Нам сегодня можно. В конце-концов, не каждый же день лучший игрок Молодежной команды футбольного клуба Локомотив может похвастаться тем, что теперь ему не придется просить друга купить сигареты. Ах, да, ты же за ЗОЖ... — Тош, опаздывая на встречу, ты показываешь своё неуважение ко второй стороне.       Близнец глаза закатывает удрученно и глаз влюбленных не сводит. Можно ли так? Раз и навсегда? — Леш, не целуя меня по утрам, ты показываешь своё неуважение ко мне как к своему любимому брату.       Не успевает Леша глаза закатить, как знакомые губы целовать его начинают, нежно, осторожно, будто впервые. И необдуманно совершенно, что мама зайти в любую секунду может, старший как подросток пубертатного периода отвечает нехарактерно — нахально и резко.       Телефон на письменном столе не вовремя совсем вибрировать начинает. На дисплее «Соня» все с тем же красным сердечком, что Тоша больше месяца назад забыть с сигаретным дымом пытался.       И вместо желанного — «Не до этого» — Леша после третьего гудка трубку поднимает. На — «Не занят?» — Антон слышит четкий ответ — «Конечно, нет. Что-то срочное?». «Просто поздравить хотела с твоим днем, малыш».       Нельзя. Когда выбора не было — ты выбрал меня, когда выбор есть — ты выбираешь её. — Тош, аккуратней, блять, иначе мы все столбы соберем. — Да столбы понадежнее мужиков будут. Хотя бы телефон с бывших не берут. Вот ты мне, Смол, как мой наставник и друг в одном лице, скажи, пожалуйста, нормально это, блять? Нормально ему общаться с бывшей, когда есть я? В наше день рождение!? Он даже смайлик сердечка не убрал с ее контакта! — А ты, что, предпочел бы не знать об этом?       Поездка в Черкизово с бешеным младшим близнецом за рулем для Федора незапланированная. Ему бы что-нибудь попроще для празднования совершеннолетия друга — чашечка кофе с пирожным или мороженым в ближайшем Starbuck's, книжка в подарочной сумке о вреде алкоголя, французское вино в багажнике на вечер и Арина на быстром наборе в яблочном мобильнике. Он для развлечений — типа поездок в главный офис футбольного клуба Локомотив за документами именинника — старый, уставший и выжатый как лимон.       А Тоша ведь упертый, сказал, что и машину поведет сам, и документы заберет, и вещи перевезет к Смолу от Иуды, и потом в Пятерочку или Магнит устроится(ведь по паспорту полные восемнадцать). А Смол молчит, про отца ни слова не скажет, потому что знает прекрасно — Антона понесет в далекие дали. — Ты бы с ним об этом поговорил, — Смол закуривает и улыбается широко, знает, что Антону тоже хочется. — Ничто не спасает отношения или что там у вас лучше, чем разговор. Возможно, он просто чувствует себя обязанным перед ней. Позвони ты Арине, когда она бы с кем-нибудь трахалась, как думаешь, через сколько секунд бы она подняла трубу, через две или четыре? — Мы не трахались! — братик нервно руль разворачивает на полные сто-восемьдесят на повороте. — Так в этом проблема? — Федя смеется, издевается. — Маленькому Антошеньке, который привык, что все в жизни получает на три счета, не дает старший брат-близнец. Не знаешь, что куда вставлять? Порно бы посмотрели, если так хочется. Я не эксперт, конечно, хотя себя бы трахнул, но мне судьба копию не дарила. — Смол, блять, не смешно! — Тоша поворот к стадиону проезжает мимо, забывая напрочь, что вроде бы перестроится не помешало бы. — Есть она, а есть я. И он все решил уже давно. Только забыл мне сказать, что пора убираться. Я как побитый щенок везде за ним, а Леша нос воротит. Кто из нас, блять, избалованный вообще?       Парковка у Черкизовского пассажа оставляет желать лучшего, но других вариантов-то и не было. Тоша по рулю от отчаяния ударяет, знает, что Федя не был никогда мелочным, не отчитает за импульсивность характерную, а лишь головой покачает и губы подожмет. — Доктор, наверное, мне стало хуже. Я опять его видел. — Да-да, не волнуйтесь, он тоже здесь.       Они в машине сидят: у обоих между пальцев отрава для легких и наркотик для сердца. И так паршиво на душе, где кошки себе уже могилу выкопали и сидят спокойно покуривают в ожидании очередного оправдания. — Ты просто уехал? — неожиданно спрашивает Федя. — Нет, — пепел вместе с воспоминаниями падает на тротуар. — Сказал, что не хочу сегодня никуда идти. Как только Леша уехал, позвонил тебе. Смол, блять, но почему так-то? — Да как так-то? Тош, ты совсем ничего не понимаешь? — Феде уже не смешно. Жизнь самого поимела во все щели, что проблемы съехавшего с катушек друга кажутся мелочными и надуманными. — Ты почему не со своим любимым человеком в День его Рождения? Почему ты сейчас со мной? Поверь, я свою жизнь уже проебал, мне терять нечего. Хочешь закончить к двадцати пяти также? Пойдем за документами. — Я просто не понимаю, почему он так сделал. — И, возможно, никогда не поймешь. У Леши свои тараканы в голове, а тебе от него крышу сносит. Но разве, когда любишь замечаешь все эти недостатки? Ведь человек тебя любит, не потому что ты такой чудесный и охуительный, а потому что человек тот такой чудесный и охуительный, что смог тебя полюбить. Не веди себя как баба и не еби брату мозги. Лучше поебись с ним. Как говорится, уж лучше меня, чем мой мозг. — Что-то мне не очень нравится твой совет. — Ой, слушай, Антон-Я-люблю-своего-близнеца-Миранчук, я бы на твоем месте не заикался о том, что тебе нравится, а что нет.       В Москве, семнадцатого октября, желтые листья на березах опали давно, а с утра белоснежным инеем покрылись и под ногами по-особенному больше не шуршат, похрустывают иногда. Солнце давно за облаками скрылось, а документы Антона Миранчука так и остались на базе московского Локомотива в этот день нетронутыми. — Тоша, нет, и еще раз нет, — Леша качает головой из стороны в сторону. — Где ты вообще был? Не понимаю, почему нельзя было предупредить хотя бы меня, своего брата.       Близнец за спиной в левой руке виновато ту самую бутылку французского прячет, которую Смол отдал безвозмездно вместе со своими советами в подарок на совершенолетие. Антон улыбается, как ребенок которого поймали за поеданием конфет из чужого Новогоднего подарка, и он теперь пытается прощенье вымолить. — Ты не пришел на тренировку, — старший к окну отходит и руки на груди складывает в защитном жесте, будто не он сейчас нападает. — Николай Павлович сказал, что если еще раз пропустишь, то доложит отцу. — Ты сейчас так сексуально меня отчитываешь, братик, что я еле сдерживаюсь.       Бутылка подлинного французского остается на мягкой кровати, кем-то бережно заправленной с утра, а младший как лис в два шага оказывается перед Лешей и носом своим к чужой щеке притирается. — Ты пил? И курил? Снова? — Алексей культурно прикосновения избегает, отстраняясь дальше к окну, пока затылком его не чувствует. — Антон, что случилось? Я понимаю, что день рождения, что тебе и мне восемнадцать исполнилось, но это не повод для этого. Не в середине же недели. Мы тебя с мамой на торт ждали.       Антон смотрит и не моргает даже в глаза напротив, будто что-то в них отыскать пытается: сожаление? правду? или злость? По его нескромному мнению, там только симпатия и истинные переживания хлещутся. Ему бы, наверное, сознаться, что они со Смолом успели немного посидеть на его квартире, что неспециально он все это, а только для вида. В голове же набатом: Соня, Соня, Соня. В нашей жизни все заканчивается одновременно, но почему же я давно кончился в тебе, а ты нет?       Младший отворачивается, бутылку сгребает с кровати и усаживается на пол поудобнее. Штопор оказывается не нужен, пробка несвойственно вылетает сама как из шампанского только ни брызг, ни салютов, ни пены нет. Леша вздыхает и знает, что проиграл, потому что фигуры постарше и поувереннее пытались воспитывать, а на деле — ничего не вышло.       Бутылка из рук в руки передается в полнейшем молчании, пока каждый своих демонов как игрушки на полки усаживает после тяжелого дня. — Наверное, с днем рождения, братик, — первым разрывает полотно молчания Антон. — Мне жаль, что я не знал тебя предыдущие семнадцать лет. — Думаешь, если бы мы всегда жили вместе, все было бы по-другому? — старший делает уверенно пару глотков и случайно задевает братское колено. — Ага, — Тоша улыбается грустно, пальцами одной руки вырисовывая круги на шерстяном ковре. — Если бы с отцом, то, скорее всего, ты бы уехал в Англию и закончил бы там академию одного из топовых клубов, а я, ну, я бы пошел в какую-нибудь гимназию или лицей, после которого, перебиваясь с двойки на тройку, поступил бы на платное отделение на какого-нибудь дизайнера или переводчика. Каждый раз, когда мы бы собирались всей семьей, отец бы с заслуженной гордостью смотрел бы на тебя и говорил о том, какой ты молодец, а про меня ни слова. Но, знаешь, во всем этом был бы один неизменяемый факт. — Какой же? — Леша отдает бутылку и терпеливо ждет, когда братик все же продолжит. — Ты бы был младшим? — Я бы всегда выбирал тебя.       Смотреть друг на друга и пытаться не утонуть — сложно. Леша не знает, откуда Антон такой — другой. Ему говорить о чувствах к брату всегда так просто и легко, несмотря на все "но" не оставлять многоточий. Он уверен, что это неправильно, но целует медленно, сминая губы со вкусом вина и осознавая всю ответственность за нарушение кодекса.       Антон — пластилин в его руках, лепи не хочу, и старший впервые за время их недоотношений первый проявляет инициативу. Тянет вверх чужую толстовку с запахом отравы для легких и нотками одеколона, зарывается одной рукой в безобразные кудряшки на голове, а второй, едва касаясь, проводит по выступающим косточкам на спине, отчего младший плавиться и ближе придвинуться пытается. — В тот момент, мне казалось, что все было идеальным. — Поэтому все и закончилось.       Футболка Леши теперь тоже теряется где-то в темноте комнаты, там, где раньше детские чудовища жили, пока в настоящий мир не пришли и не стали людьми реальными. На груди у младшего созвездия между собой переплетаются, образовывая постепенно новую галактику. Тоша бутылку недопитую под стол отставляет и лбом сталкивается с братом своим недавно найденным. — Ты блядский манипулятор, Тош.       Шепот Лешин снова где-то на уровне губ, там же, где и усмешка младшего прячется. — Я люблю тебя, Леш.       И Леша уверен, что это — не пьяный бред близнеца.       Они на кровать забираются, а поцелуи становятся более требовательными и резкими. Рванные джинсы Антона Леша в каком-то бреду расстёгивает и тянет вниз, нежными поцелуями проходя по выпирающим тазовым косточкам. Младшему хочется больше, судя по закрытым глазам и сжатым в кулаки пальцем. Тоша губу нижнюю прикусывает, чтобы стоны сдержать, ведь мама родная за стенкой явно не такого сплочения от них ожидает.       Младший старшего на матрац валит и весом своим придерживает, несдержанно пятой точкой елозить начинает: теперь Лешина очередь давится очередным стоном, который братик тут же в поцелуе тушит. Вино смелости обоим прибавляет, и Тоша, совсем не стесняясь, стягивает домашние треники с брата вместе с боксерами. Рукой ведет по возбуждению братскому, от чего тот выгибается струной и рукой рот закрывает. Да, дядя Федор, проебались вы в своих расчетах. Здесь не про контроль речь идет, а про чувства.       Антон языком головки касается и проводит по всей длине, прежде чем в рот член полностью взять и медленно попытаться двигаться. Он не знает, но чувствует, что у старшего крыша едет в этот момент, а сдерживаться становиться все труднее — вот оно все то, о чем ты мог только мечтать, потянись и дотронься.       Леша его за плечи на себя тянет, потому что боится, что не сможет больше терпеть и кончит, так и не дойдя до самого важного. Они снова целуются как в фильмах для взрослых: грязно, размашисто и с укусами. Сопротивление бесполезно, поэтому старший ноги разводит чуть ширя, будто протягивая молчаливое приглашение для младшего на новую ступень отношений перейти. Наверное, он готов.       Пока Антон смазку достает из кармана джинсов, Алексей по его фигуре проходится голодным взглядом и понимает, что они похожие слишком, но вовсе не одинаковые. — Леш, — голос брата мягкий и немного напуганный. — У меня это в первый раз с, ну, тобой. — Тош, — невозможно не заметить, как от такого обращения близнец сглатывает жадно так, что хочется сразу губами прикоснуться к его кадыку. — У меня это вообще первый раз. — Да? — Леша видит миллион вопросов во взгляде напротив, но решает, что сейчас не время их задавать. — Ага, поэтому не налажай.       Антон правда старается унять бешено бьющееся сердце в груди, когда максимально аккуратно вводит первый палец в узкое кольцо мышц. Леша пищит что-то нечленороздельное сверху, пока братские губы его рот не накрывают, заглушая любые звуки. Тоша слюнями обильно делиться, проходить языком по кромке верхних зубов, давая брату время расслабиться. Их языки начинают настоящую баталию в то время, как к первому пальцу присоединяется второй.       Старший резко дергается, но не отстраняется, продолжая вылизывать такой охуительный рот напротив. Кажется, что у него из глаз искры сейчас посыплются, но он терпит, и сердце потихоньку успокаивается после такого марафона. Тоша нежный и мягкий, внимательный и сосредоточенный: он его таким еще не разу не видел. И, когда после пары десятков поступательных движений двумя пальцами Леша нетерпеливо елозит и сам поддается назад, Антон без вопросов заменяет их на свой член. — Прости, — губы невесомо касаются шеи, пока руки старшего близнеца крепко держаться за худую спину. Тоша внутри, и пока, кроме полного единения и заполненности, Леша ничего не чувствует. — Давай, братик.       И младший, себя сдерживая, медленно начинает поступательные движения. Ему кажется, что его выдержи испытанной не хватит и на пары минут, потому что братик, такой блядски узкий и горячий, мечется под ним и стонет в поцелуи как не стонала, блять, не одна девчонка, побывшая в Тошиной кровати.       Лешины влажные волосы формируют маленькие кудряшки, и Антон не удерживается в какой-то момент и запускает в них пальцы. Он продолжает двигаться также сдержанно, наращивая темп постепенно, благодаря Господа за то, что кровать у Леши не из скрипучих. И Леша думает, что готов сдаться вот так, плевать он хотел, чтобы будет дальше, когда братик, положив его ногу себе на плечо, меняет угол.       Старшему совсем не кажется, что у него звезды перед глазами, потому что он уверен, что видит ебанные раскидистые ветви созвездий с каждым Тошиным толчком, задевающим простату. Вон, махни рукой и можно почувствовать проблески большой медведицы, Ориона и Кассиопеи прямо между пальцев, что на братской груди совсем недавно расцвели под его же губами. Тоша же, весь вспотевший от стресса и нагрузки, наклоняется и целует красные Лешины щеки, кладет вторую руку на братский член и в темп со своими движениями водит по нему, сжимая.       Несмотря на все переживания, тянущую боль и все сдержанные стоны, которые он так безвозмездно подарил сегодня ночью брату, Леша готов переживать эти американские горки снова и снова, потому что конец не сравниться ни с чем. Он кончает первым, сжимая Тошу мышцами, чтобы тот последовал за ним в этот чертов омут.       Младший убирает свои и Лешины последствия с живота последнего, черпая непонятно где силы на это, потому что сейчас он пустой. — Тош.       Они лежат на кровати, глядя не на звездное небо, а в простой хрущевский потолок, и, вроде бы, надо в душ пойти, дабы нервишки разыгравшие успокоить. Антон в мире другом сейчас, противоположном, где они теперь счастливы будут до конца веков, а Леша нет, Леша здесь, он думает. — Пожалуйста, — вышеупомянутый Тоша даже глаза закрывает. — Не сейчас. — Я, наверное, тоже. — Что? — Люблю тебя.       Леша сейчас — уязвимое боле для битвы, любой вопрос и место. Он зависимый не от младшего близнеца, а от слов, что были сказаны, и чувств, которым он дал волю. Старший сейчас — беззащитный; он отдал свое сердце и сдал свой неприступный замок. У него не только тело сейчас, но и душа обнаженная, которую потрогать очень хочется. Волнение как ток электрический по венам расходиться.       Братик голову поворачивает и врезается в такие же глаза напротив, выжидающие. Антон уже давно выучил негласное правило: любовь — игра, кто первый признался, тот и проиграл.

я нашел любовь, но потерял в нее веру