Нашествие

      В помещении лишь несколько человек. Остальным сказали ожидать снаружи.              Половина стульев убрана, другая расставлена у стены. Большой овальный стол для переговоров сдвинут к окну. Громадный стеклопакет во всю западную стену выходит на лес. В помещении медленно темнеет: идет летний дождь и тучи изъели все небо над лесом. Темные, как черви, они пожирают закатное солнце, уползая за горизонт.              Пленник привязан по рукам и ногам к стулу, стоящему по центру комнаты. Не дожидаясь наступления следующего дня, его приводят сюда для допроса.              Перед ним возвышается Роберт, черноволосый и косматый лидер группы. По правую руку от него сидит на краю стола Петир, его новоявленный советчик, с вечно сцепленными перед собой руками и хитрым прищуром. За столом, у окна подпирает стенку Джори, подуставший и молчаливый разведчик. Перед ним, лицом к Роберту и пленнику стоит Барристан, крепкий и выносливый, выполняющий роль мудрого и исполнительного блюстителя порядка в санатории. Слева от него, чуть дальше от окна, небрежно вразвалочку переговариваются Джейме и Бронн — отстраненные от власти бывший лидер группы и его не-разлей-вода подручный, то и дело выказывающие недовольство, но в открытую не спешащие противодействовать Роберту. А перед ними, сложив руки за спиной, в раздумьях стоит Робб,.              »…мальчик на побегушках, — думает он, вспомнив, как Роберт приказал ему позвать всех в эту импровизированную «комнату для допросов», а на деле просто бывший конференц-зал. — Хотя эту роль стоит выполнять Джоффри, разве нет?»              Однако сын Роберта отсутствует. Кто-то попросил Роберта его не допускать, потому что молодой Баратеон, причем ужасно гордый этим своим поступком, пристрелил второго чужака, что здорово испортило все доверие к нему. В итоге сейчас Джоффри за пределами комнаты. А Роберт, как всегда, разочарован сыном. Он уходит на допрос, не забыв при этом отвесить тому хорошую оплеуху.              Пленный держится, как кремень, и не пытается взмолить о чем-либо или требовать освобождения. Черные глаза его смотрят ровно на присутствующих, желваки напряжены. В той же изляпанной травой и грязью одежде, в которой его поймали, он сидит в ожидании, но никто не спешит начинать допрос — не знают, с чего начать.              Он шел сюда без сопротивления и держался молодцом, когда его вели по лесу, затем развязали, дали поесть и затем вновь привязали к стулу. Пока он был без сознания на траве, Джори и Варли обчистили его карманы и вытрясли все из куртки, но нашли только одну рацию, бутылку воды, зажигалку, несколько шоколадных батончиков и фонарь. У второго из барсетки Варли вытащил почти то же самое, кроме рации, и в добавок еще фотографию какой-то светловолосой девушки, отдаленно похожей на убитого.              Когда чужак пришел в себя, он был уже с черным пакетом на голове и его руки были связаны за спиной. Ему сказали идти за ними и не пытаться убежать, так как в округе бродят ходоки, а связанным он долго не протянет.              Всю дорогу он молча переставлял ногами, пару раз падая, когда ведущий его Варли забывал предупредить о кочке или камне. Он не ответил ни на один вопрос о себе или о том, куда направлялся и откуда шел. Сам же он задал лишь один — где его товарищ — и, как заранее было оговорено, Рос как можно более сочувственно сообщила ему, что у молодого парня сдали нервы и он убежал в лес.              Больше он ничего не сказал: ни имени, ни зачем ему рация, которую обнаружили в его барсетке, ни то, что означает черная повязка с нашитым красным крестом. Таким образом они дошли до санатория с пол часа назад. Ему сняли пакет с головы, накормили полу-остывшим супом с фасолью, и даже после этого он не произнес ни слова.              Прежде чем его отвели в комнату для более жесткого допроса, Джейме попытался развести его методом «пряника». Он понял, что в этом деле хорош, еще когда начинал работать в полиции. Однако, подсев к нему за миской супа, вскоре Джейме убедился, что, при всем своем таланте развязывать языки, он ничего не может сделать, так как пленник попался до странности молчаливый.              — Как фанатик, знаешь, — поделился он своими размышлениями с Роббом. — Вообще ничего не говорит. А на обещание отпустить или принять к нам под защиту от бывших товарищей вообще никак не среагировал. И смерти не боится. Ему как будто конкретно мозг промыли…              С ними тогда еще стоял Варли. И, попивая кофе из кружки, он тогда сказал:              — Скажи спасибо своему племянничку. Молодого он пришил, а тот бы точно раскололся. Теперь ебитесь с этим, что остался.              И не дожидаясь, когда Джейме обвинит его в том же грехе — нечаянном убийстве первого пойманного человека с черной повязкой, — он удалился, сморщившись то ли от крепкого кофе, то ли от воспоминания своей оплошности.              Сейчас же на чужака смотрят семь пар любопытных и далеко не дружелюбных глаз. Роберт уже в который раз повторяет один и тот же вопрос, решив в отличие от Джейме прибегнуть к «кнуту»:              — Кто тебя послал сюда и что тебе здесь надо?!              Затем пощечина. Снова. И так уже несколько раз.              — Боги, как мне надоело с тобой возиться! — говорит он и приводит единственную фразу, хоть как-то отдаленно напоминающую уговоры: — Ты сам захотел по-плохому. Мог бы уже все рассказать, и мы решили бы дело мирно! Кто тебя послал?! — Снова хлесткий удар. У мужика с каждым ударом все больше распухает и краснеет скула, но в глазах по-прежнему стоит лишь презрение и чернота. — Сколько вас?! Что вы задумали?!              Создается впечатление, что, ходя вокруг кругами и срываясь на него, Роберт треплет нервы лишь себе. Связанный мужчина с ненавистью в глазах сплевывает перемешанную с кровью слюну и продолжает молчать.              — Отвечай! НУ!!!              — Ро-оберт, — с зевком произносит Джейме, — Ну сколько можно? Добавь пылу что ли! Видишь, не берет?              — Скоро я начну ломать ему ребра! Тогда проберет! — гремит раскрасневшийся от злобы Роберт. — А ты, вместо того, чтоб стоять и чесать яйца, иди и сам попробуй выбить из него дерьмо! Если этот говна кусок не расколется, клянусь всеми Богами, я его убью!              — Ты так говоришь, как будто я не пробовал. — Разводит на это руками Джейме, возмущаясь, как будто речь идет о нашкодившем пасынке. — Пробовал. По-хорошему ведь просил? Просил. Но он ни в какую. Не расколется он, вот, что я говорю.              — По моему опыту, если человек не желает сотрудничать, значит, другая сторона здорово держит его за яйца. — Вдруг вмешивается Петир, поглаживая свою клиновидную бородку. Робб моментально чувствует неприязнь — этот хитрого вида мужчина здорово его нервирует, постоянно ошиваясь вокруг его матери и сестры. — Может статься, у него не было выбора. Должна же быть причина всей этой слепой покорности? — заявляет он и, долго задержав взгляд на пленном, уверенно добавляет: — Лучше пока не спешить с выводами и особенно переламыванием косточек. Он рано или поздно сознается, я уверен, когда поймет, на чьей стороне «пряник». А излишнее насилие может лишь добавить нам хлопот. Ведь придется его лечить, чтоб он не умер.              — Не придется, если он вообще не заговорит! — Грозно нависает над пленником Роберт и ставит свою ногу к нему на стул для пущей убедительности. Стул под его массой жалобно скрипит.              — Пленника надо оставить в живых. Он и сам понимает, что его помощь может спасти ему жизнь, — нарочито громко говорит Барристан, стоя прямо, как монолит, и обводя всех непоколебимым взглядом своих голубых мудрых глаз. — Он может рассказать нам о тех, кто заставил его сюда прийти, и помочь избежать кровопролития. За это он получит свободу и жизнь. Немалая награда в наше время.              — По нему не видно, чтоб его заставили, — с вызовом рассматривая чужака, произносит Робб. — Больше похож на того, кто сам что-то замышляет.              — Хар-р! Да ты прав, парень. — Вдруг понимает что-то Роберт, уже поворачиваясь в оскале к пленнику. — Говори, паскуда!..              — Стой, Роберт! Нам всем пора остыть. — Тут же спрыгивает со стола Петир, встревая между ними. — Подумай, что этот тупица может сделать? Он же у нас в руках!              — Замолчи, Бейлиш. — Сверлит того глазами Робб. — Связан он или нет, мы не знаем, на что он способен. Вдруг его приход сюда был запланирован.              — А если нет? Никогда нельзя знать наверняка. К тому же…              Робб уже собирается вновь возразить этому пронырливому хорьку, как тут на его плечо ложится рука.              — Я думаю, всем нам надо немного остыть. А ты, не спеши с выводами, малец, — говорит ему позади стоящий Джейме, начав нарочито скрупулезно все объяснять: — Обычно это выясняют так: после налаживания контакта и элементарного обмена любезностями, допрашиваемого спрашивают, может вас заставили сделать то-то под угрозой смерти или угрожают кому-то из ваших близких? И по реакции человека — морганию, мимике или рукам, даже если человек молчит — становится понятно, так это или нет. Наш пленник проявил себя храбро на этом допросе, значит, делаем вывод: он готов умереть. Это нам никак на руку не играет, но говорит о многом. Во-первых, о том, что этот черноглазый уродец лишь смеется над тобой и твоими пытками. — Указывает Джейме Роберту и кивает на внимательно наблюдавшего за ним пленника. — Во-вторых, вы все олухи. Он ничего сам не замышляет. Да, у него рация. Да, молчит, как партизан. Но это лишь говорит о том, что у него нет переговорной силы, поэтому рация лишь у него одного — он старший в этом мини-отряде. Он молчит, просто потому что не такой тупой, понимая, что в его байку о том, что он чисто случайно здесь оказался, мы не поверим. И не такой тупой, чтоб надеяться, что после своего признания, мы его просто так отпустим. Так что остается только молчать, надеясь на…              — О Боги, Джейме! — орет на него Роберт в ярости. — Закрой хлебало! Или я вырублю тебя сам!              Джейме прекращает говорить и неприязненно на него смотрит, выдавливая такую натянутую улыбочку, что всем становится понятно, как в действительности он относится к Роберту.              — Хорошо, брат. — Выдавливает он эту пакостную улыбку на лице и убирает руку с плеча Робба. — Я замолчу. Надеюсь, кто-нибудь так же сможет провести эту цепочку суждений и объяснить всем, что этот парень за фрукт. А именно — мое мнение — фана-а-атик! — Длинно, словно разжевывая умственно отсталому, произносит Джейме. — Ни о каком своем убитом товарище он не жалеет, как вы предполагаете. Он вообще ни о чем не жалеет. Жаль, что тебе не хватает мозгов понять, что этот идущий на заклание не расколется, даже если ему предложить всех шлюх Вестероса или раскаленную кочергу в зад!              — О Боги! Да заткнись ты уже наконец, Джейме!              — Что тогда с ним делать? — тем временем заинтересованно спрашивает Робб, обернувшись к тому.              — Я не знаю. Может, стоит подержать в подвале денек другой. А может, стоит и вовсе…              — Говори-говори! — Качает головой Роберт, скривив от презрения лицо. — Трепись при этом своем фанатике, чтоб ему пусто было! Но знай, что вскоре его разорвет от счастья, когда мое терпение будет на исходе.              Джейме окончательно замолкает, резко поднимая руки и отходя в сторону, словно не намерен больше никому ничего объяснять.              — А может позвать Гору? —оживленно вдруг предлагает Бронн, наблюдая за всеми. Ему не достает только попкорна для полноты картины. — Он поможет развязать ему язык, если так надо.              — Да этот давно пропал…              — Как, пропал? На совсем?              — А что с рацией? Мы можем по ней связаться с теми, кто его сюда прислал? — продолжает искать выход из положения Робб, обращаясь ко всем и, в частности, к Джори, который нашел эту рацию и возился с ней какое-то время до прибытия сюда.              — Рация неисправна, —говорит тот, кивая на пленного. — Он повредил ее, пока бежал от меня. Я попробую ее починить, но ничего не гарантирую.              — Вы, что, сговорились?! — Вдруг срывается Роберт на всех и тоже показывает на пленного. — Хватит при нем трепаться! Что толку связываться с его дружками? Давайте просто прибьем его и все тут! Он слишком много слышал.              — Пока он жив, возможен выкуп, друг мой, — мягко говорит Бейлиш. — Тайн у нас, как таковых, нет. И мы не знаем, сколько людей в его группе, поэтому лучше пока повременить с расправой.              — Какой, нахуй, выкуп?! — от негодования злится Роберт. — Прикончим его, пока он не сообщил кому надо, и всех нас не порешали!              — Три человека уже нашли нас, — вдруг подает голос Барристан. — Это далеко не случайность. Они знали, где мы находимся. И нам необходимо начать налаживать контакт, чтоб именно так не произошло, как ты сказал.              Больше никто не встревает в разговор, и все, ощущая на себе градус недовольства Роберта, замолкают, не имея ни малейших идей, как вести дальше допрос и заставить пленного говорить.              — Мы же не варвары, — веско говорит Барристан и сам принимается за пленного. — Никого убивать не собираемся. И наш новый друг должен это понимать.              Он пододвигает себе стул, усаживается перед пленным так, что они оказываются на равных, и затем начинает допрос. С педантичностью гуманного человека он вновь расспрашивает его о том, как зовут, что за люди в его лагере, как далеко он расположен и так далее, думая, что прогонка тех же самых вопросов просто с чуть более мягкой подачей хоть что-то изменит. Джори тем временем начинает возиться с рацией и рассматривает те скудные вещи, найденные у чужаков.              Джейме, наблюдая за происходящим и старательно изображая безразличие вместо обиды на лице, говорит Бронну:              — Ну, за дело взялся старый рыбак. Теперь-то мы точно можем не переживать, что просидим здесь до утра, — саркастично усмехается он и чешет ухо. — Знаешь, а насчет Григора… мы с Джори искали его. В санатории и округе. Пусто.              — Думаешь, съебался?              — Не знаю, может, он куда и свалил. А может, уже окочурился давно, — говорит Джейме и затем чуть тверже добавляет: — Главное, чтоб подальше отсюда.              — Да впрямь? — Усмехается Бронн. — Его хрен завалишь, он же огромный, как мамонт! Кто мог его завалить? Хотя, если подумать… Его уже несколько дней не видно.              — Вот и я о том же. В последний раз я его видел, когда ему в беседку принесла еду какая-то рыжая баба. Где-то неделю назад. Вроде та, которая с вечно болеющим ребенком. Бабу потом я видел, а вот Григора— нет, — говорит он и поворачивается к Бронну с отвращением, странно переходя на шепот. — Блять, думаешь, она с ним ебалась? Вот бы не подумал, что эти мамочки могут вешаться на Григора. Это же пиздец!              — Да ладно! Кому как. Может, ей члены огромные нравятся, — с практичной стороны оценивает это Бронн, тоже стараясь говорит негромко, что не особо у него выходит, и равнодушно пожимает плечами. — Или, когда с силой ебашат об дверь. Всякие бывают ебанашки.              Тем временем пока остальные заняты допросом, стоящий перед ними Робб, тоже целиком сосредоточенный на неразрешимой загадке пленного, невольно прислушивается и сдвигает брови, понимая, что речь идет о подруге матери — Лизе. Хотя Джейме и Бронн стараются говорить не громко, но тем не менее разобрать, о чем идет разговор, не составляет труда. В легком недоумении Робб продолжает стоять дальше, находясь к ним спиной.              — Да не! Ну это бред, чтоб баба добровольно ложилась под такую махину, особенно если его член размером с хорошую биту. Это ж надо иметь совсем огромную дырку! Сомневаюсь, что, даже когда ее малец вылазил из нее, она была таких размеров.              — Вот знаешь… Сколько я за свою жизнь ебанутых бабенок перетрахал — ну, и пару раз даже по несколько разом, — мимолетом хвастается Бронн и продолжает: — так теперь всегда могу отличить их от нормальных. И поверь мне, эта баба — самая настоящая ебанутая истеричка, которая только и думает, что о хуйцах. Все соки из мужиков высасывает, а потом ходит вся такая ни при чем.              — Ну пиздец! — изрекает Джейме. — Я уже ничему не удивляясь… Но, фу! Григор?! Даже если предположить, что у нее жуткий недотрах, но чтоб Григор?! Это же ходячая машина для убийства. Джори как-то обмолвился, что он женщин насиловал во все щели, что те потом ходить не могли, и старика на дороге замочил ради тарелки супа.              — А че такого? Сейчас голод, — отчего-то в защиту Григора говорит Бронн. — Да и баб насиловать, это ведь, смотря каких и как.              Наступает долгая пауза. Чувствуется, что Джейме о чем-то усиленно размышляет.              — Может, ты и прав, Бронн… — задумчиво произносит он. — Но все равно надо бы найти его. Найти и замочить. А то как-то тревожно… Может, бродит где по лесу, а у нас девки на озеро одни ходят. Да и самому стремно.              На секунду оба замолкают.              — Да. Надо бы, — вдруг соглашается Бронн и добавляет: — А то, вот что странно, одна нормальная бабенка тоже пропала. Оша, помнишь? Вся такая в татуировках и с синими волосами. С нами приехала.              — Да не, не особо… но ты прав, странно. Бабы уже начали пропадать.              Слушая их, Робб тоже начинает волноваться. Он задумывается о своих сестрах и матери, и о другой девушке, которая за последнее время становится ему очень дорога…              — … Прибейте его уже! — Вдруг доносится до него нетерпеливый рык Роберта, вырывая того из размышлений. — Сил моих нет, Барристан! И так поздно. Хватит с ним возиться!              Допрос опять ни к чему не приводит. Вымотанные, все начинают терять самообладание, косо наблюдая, как пленный по-прежнему не идет на контакт. Поникший Барристан поворачивается к Роберту, чтоб уговорить его, уже готового в бешенстве наброситься и разорвать пленника, сохранять терпение.              — Дай ему время, — уговаривает седовласый старик, видя, как тот из последнего сдерживается, чтобы со всего маху не засадить чужаку в челюсть. — Мы не можем причинять ему вреда.              — Не можем?! Это еще почему?! — От злости кипит Роберт, жестикулируя своими руками, словно кувалдами. — Я дал ему достаточно времени. Теперь оно вышло! Надо прибить эту гниду и не давать ему лишний повод растрепать о нас.              Видя, что уставший Роберт лишь угрожает, а не приступает к действию, вдруг в разговор вмешивается Бронн.              — Ну, а че вы тянете кота за яйца? Обрубите пару пальцев, и он заговорит, — советует Бронн. Словно ни при делах, он стоит, опершись о стенку, сам тем не менее уже готовый сделать что угодно, лишь бы побыстрей все закончилось.              Роберт с удивлением поворачивается на него. Барристан в растерянности — тоже. По их замешкавшимся лицам Робб видит, что они никого еще не пытали в своей жизни. И чтобы скрыть этот вполне объяснимый факт, все, кроме Роберта, опять начинают спорить о том, что пленного ни в коем случае нельзя подвергать насилию. Однако по их слабеющему напору и нетерпению Бронна становится понятно, куда приведет разговор.              Робб при этом отходит подальше к окну, чувствуя, как им овладевает инстинктивное, едва ли привычное предчувствие чего-то такого, от чего холодеет в затылке и начинает бурлить кровь. Допрос медленно переходит туда, куда все, по своей скрытой охотничьей сущности, хотели бы, чтоб он давно перешел, но никто не имел решимости подтолкнуть. Скоро начнется кровавое месиво, и Робб, хоть и чувствуя некоторое отвращение к такому методу, осознает его необходимость.              Однако двое из присутствующих все еще продолжают стоять на своем:              — Пленный — тоже человек. Мы должны сохранять человечность, — уговаривает Барристан, почти переходя на мольбу.              — Убив его, мы не оставим у себя козырей, — поддерживает того Петир. — А покалеченным он может не дожить до обмена пленными.              Но Бронн лишь машет на них рукой и говорит:              — Вы со своей блядской человечностью, — выдает он, закатывая рукава, — можете идти нахуй. Отпекали уже, гуманисты сраные. Раз вы ссыте, как маленькие щелочки, то расступитесь. Я не хочу тут до рассвета сидеть.              Роберт первым шагает в сторону, давая проход для Бронна.              И, так как все устали, и выхода больше не находилось, тот без особых протестов подходит к пленному и приступает к допросу, взяв для этого деревянный, в виде изогнутой капли, пресс-папье со стола.              Сначала Бронн выжидает время, встав перед пленным, и долго рассматривает его, тем самым выбивая из колеи.              Окружающие старательно не смотрят на него и отворачиваются кто куда, потому что пытки — все же вещь не привычная современному человеку, даже для Роберта, привыкшего рубить с плеча, даже для Джори, бывшего опера, даже для Джейме, бывшего капитана полиции. Потому что нет жестокости в том, чтобы выполнить приказ и перехватить врага, отвесив ему пару тумаков для порядка, но вот намеренно пытать и насмехаться в лицо, при этом сохраняя полное хладнокровие, — вот тут уже смело можно говорить об истинной жестокости, которая по-настоящему страшит не только врагов, но даже товарищей.              И вот Бронн делает первый удар по челюсти. Для соблюдения приличий, как потом произносит он и чуть отходит, словно акула, кружащая вокруг утопающего.              Раздается приглушенный выдох. Пленный привык к удару кулаком, но не деревянным пресс-папье. Затем Бронн приступает к пальцам.              Он подносит пресс-папье к пальцу, ухмыляясь косым серпом своего рта и спрашивая, не надумал ли тот заговорить, и затем, получая вместо ответа лишь молчаливое презрение, с размаху бьет по сочленению, чередуя расспросы и удары до тех пор, пока не убеждается, что палец в этом месте гнутся уже не будет, и переходит к следующему.              Между делом пресс-папье проходится по челюсти, ребрам и коленке, добавляя к звучащей в комнате живодерской симфонии новые аккорды. Постепенно звучание становится непрерывным и громким: допрос проходит под непрекращающиеся крики и ругательства пленного. Затем они перерастают в булькающий надрывной звук — помесь рыданий, сплевывания кровавых слюней и скулежа. Вместе с пленным голос начинает подавать Барристан, обеспокоенной проходящей экзекуцией, боясь, как бы Бронн не перестарался.              И — о чудо! — спустя несколько минут всех этих криков и ругани Барристана, ошеломленного жестокостью Бронна, после нескольких литров кровавых соплей, размазанных по разбитому лицу пленного да дюжины его поломанных костей, пленник начинает сдаваться.              Бронн останавливается.              — Все-все!!! Не могу больше! — Не выдерживает и хрипло кричит пленный, неистово содрогаясь от боли в разбитом лице и кровоточащих пальцах, перебитых во всех фалангах. Поняв, что Бронн прекратил его бить, он обессиленно опускает голову, шумно сопя.              — Ну вот. А делов-то! — Вытирает тот об него деревяшку и отходит обратно к Джейме. — Не благодарите. Надеюсь, мне причитается за то, что я сделал за вас всю грязную работу. Принимаю ваши благодарности и, чисто символически, оплату едой.              Все нерешительно двигаются по направлению к пленному. Впечатленный, Роберт за все это время не произносит ни слова, неприязненно наблюдая за пытками, и встает перед ним. Его голос глухо клокочет, как у осипшего зверя.              — Ну? Будешь говорить?              Пленный не решается поднять голову. Немного помешкав, он прочищает горло и выдает:              — Я… я… Нас… — Пытается произнести он что-то, но выходят лишь непонятные хриплые звуки, словно его горло мигом обсохло и стало рассыпчатым, как рассохшаяся глина. Он облизывает губы и вновь в нерешительности начинает: — Мы всего лишь… разведывали местность… Мы… не планировали нападать.              Затем он затихает, как кажется поначалу, чтоб снова прочистить горло, но пауза затягивается. Пленный вновь прячет взгляд в пол.              — Ну! Давай говори! Сколько вас? Для чего рация? Зачем нашивки? — Требовательно трясет его Роберт, отчего тот в испуге широко раскрывает свой не заплывший левый глаз и вновь сглатывает. — Говори! Или мы приступим к твоим ногтям! Будем выдирать их по одному и засовывать тебе в глотку в качестве ужина! Бро-о-онн!              Грозно смотря на пленника и держа его за грудки, он угрожающе зовет Бронна, но это оказывается ненужным, потому что пленный быстро собирается и выкрикивает:              — Нет-нет! Не надо! Вы не понимаете!.. — Вдруг начинает слезливо говорить тот, корчась от ноющей боли и хрипя. — Не понимаете!.. Если я скажу, он узнает. Он узнает…              Он заходится в сухих рыданиях. Все свои слезы он растратил ранее, когда его пытали, отчего его рыдания походят на икание осла.              — Кто узнает? — В ошеломлении разом спрашивают Робб и Роберт и встревоженно переглядываются.              — Он узнает… Узнает и, — от рыданий еле переводя дыхание, хрипит пленный, — когда придет… он снимет шкуру не только с меня… он снимет со всех!