Нашествие

      20:04. За пять часов до полнолуния.              На веранде свежо. Для продрогших костей Оленны Тирелл даже слишком.              Северное солнце не греет, как на ее привычном Юге. Оно сурово даже летом. Его вечерний свет пробивается сквозь дымку тумана, словно ореол какого-то призрачного божества, одетого в царственную мантию. Холодного и неумолимого. Оно жадно вбирает все, пряча в складки своей полупрозрачной мантии силуэты елок, влажный летний воздух и время.              Оленна устало потирает озябшие руки, прячет их под толстым шерстяным пледом. От долгого всматривания в молочно-тусклый горизонт из глаз сочатся слезы — следствие обострившейся чувствительности ко свету, теперь преследующей ее повсюду. Если бы с ней были ее лекарства, она бы так не страдала. Но она и так протянула достаточно долго.              Долго. И теперь видит, для чего. Сегодня полнолуние, самое необычное на ее памяти.              Она чувствует это каким-то неосязаемым чутьем. Луна, восходящая с другого конца санатория, с востока, светится каким-то странным ледяным сиянием. Другие не видят. Молодым это не кажется странным, и они приписывают эти предчувствия расшатавшимся нервам Оленны. Ее внучка Маргери, сейчас сидящая сбоку от нее на террасе в раскачивающемся кресле в форме яйца и дремлющая неспокойными урывками, говорит точно так же, хотя, сама того не ведая, чувствует холод, слишком кусачий, чтобы быть просто сквозняком.              Маргери, ее дорогая Маргери… Оленна отбрасывает эти мысли, но что-то все-таки опять толкает ее думать о них, о ее близких. Именно сегодня, именно сейчас. Лишь бы не слишком поздно.              — Маргери, — озябшим ртом зовет ее та, пытаясь унять дрожь. — Маргери.              Девушка просыпается от дремы, покачнувшись в полукруглом плетенном кресле, подвешенном сверху на жердочке. На просторной веранде, где они сидят, таких кресел два. Но Оленна слишком любит кресло-качалку, чтобы променять его на эту безвкусицу, «жалкую отрыжку эко-мира», как говорит она про эти кресла-яйца, хрустящие от каждого движения, как солома. Она всегда просит сажать ее в добротное, сделанное из дуба кресло-качалку, несмотря на то, что ее внук Лорас всякий раз подкладывает под него деревяшку, чтобы Оленна не навернулась ненароком.              Маргери устало потирает глаза. В другой ее руке покоится книжка, зажатая большим пальцем между страниц.              — Да, ба? Что такое? — Голос внучки, как всегда, мягок и нежен.              — Маргери… — Смотрит на нее Оленна слезящимися глазами, в мыслях прокручивая все то, что необходимо было сказать, но не представлялось возможным. Поэтому она просто произносит своим рокочуще строгим, но в то же время экстравагантным голосом: — Ты диковинная красавица. Ты знала?              Девушка тут же начинает со стеснением улыбаться:              — Ну-у-у, бабушка, я же вся в тебя!              Но Оленна говорит это вовсе не для простого обмена любезностями. Еще немного подумав, она произносит:              — Ты должна прекратить это, — коротко говорит она, испытующе глядя на Маргери.              Та, в свою очередь, непонимающе смотрит на бабушку.              — Ты о чем?              — Где твой муж сейчас? — невозмутимо вдруг спрашивает та, осознавая, что задает этот вопрос слишком жестоко для Маргери. — Опять с Лорасом? В одной постели?              Маргери тут же вся на глазах съеживается, и ее брови сокрушительно взмывают вверх в жалостливой гримасе, как обломки расколотого корабля, — она и забыла, что перед бабушкой она как открытая книга.              — Бабушка, откуда ты…? — начинает она говорит, но ее обрывают.              — Откуда? Это не важно. — Машет рукой Оленна и прячет ее обратно под спасительную теплоту пледа. — Главное, что это изматывает тебя изо дня в день, а ты мне ничего не сказала. Почему?              Маргери, в последнее время и вправду выглядевшая более уставшей, чем обычно, старается сдержать слезы и не может ничего промолвить. Оленна понимающе кивает и продолжает:              — Дорогая, так нельзя, — просто и изящно подводит она итог, и Маргери, понимая ее правду, со вздохом соглашается. — Ты должна прекратить это.              — Но как?! Он и вправду любит Лораса! А тот любит его! — Слова с отчаянием выплескиваются из Маргери, слово вода из прорвавшейся плотины. — Как я могу это прекратить, если я поклялась Ренли никому не говорить о них с Лорасом? Лорас и сам очень сожалеет, но ничего не может поделать! А что мне с этим делать, бабушка? Я в таком отчаянии! — Она изо всех сил сдерживает накопленные за долгое время слезы, пряча их в ладонь.              — Тише, Маргери, не плачь. Оно того не стоит, — успокаивающе говорит Оленна. — Ты ведешь себя глупо, позволяя этой ситуации взять над собой верх. Так нельзя.              — А как же брак? А как же наши клятвы Семерым?              — Брак? — Оленна выплюнула это слово как незрелый фрукт. — О, милая моя, брак всего лишь фиглярство перед собой и остальными. И перед богами, в частности. Глупое и недальновидное обещание, что вы всю жизнь будете любить друг друга, словно впервые. Ты и представить себе не можешь, как много счастливых браков на деле оказываются сущей каторгой или даже рабством. Мой первый муж, твой дедушка — да упокой Семеро его душу — был деспотичным человеком, но его замашки не действовали на меня, потому что я была умнее. Так и прожили мы двадцать лет вместе: он — заявляя свои права на меня и на мое место в этом мире, а я — все больше сопротивляясь его нападкам. В конце концов мы так друг другу надоели, что он просто выгнал меня из дома. Тебя тогда еще не было. Когда подагра свела его в кровать, за ним уже ухаживала другая женщина, более податливая чем я. И более несчастная, так как отдала свои лучшие годы жизни этому хмырю.              Маргери кивает головой, понимая, о чем говорит бабушка, но все-таки спрашивает:              — Но Ренли, он же совсем не деспотичный. Сейчас, в такие времена мы должны…              — Маргери, послушай меня, пожалуйста. — Вновь обрывает ее на полуслове Оленна, вкладывая в свою речь всю серьезность и невозмутимость, что хотела бы передать своей внучке напоследок. — Самое худшее, это продолжать прятаться за мораль и это чертово слово «должны» и ничего не предпринимать, мол, в этом виноваты оба и все само образумится. Что именно ты и делаешь. Но нет, ничего не образумится. Ты должна действовать сама, а именно — отпустить себя.              Внучка недоверчиво смотрит на нее своими синими раскосыми глазами. В ее взгляде нерешительность и боль — свидетельство того, что она со всей серьезностью восприняла то, что предлагает ей сейчас бабушка.              — Ты разрешаешь мне просто взять и уйти?              И на морщинистом, старческом лице Оленны, окутанном голубым саваном, появляется нота одобрения.              — Тебе не нужно ничье разрешение, раз в сложившейся ситуации твое не спросили, — все тем же рокочущим голосом говорит она, подталкивая Маргери к решению. — Поэтому ты имеешь полное право просто взять и полюбить другого. — Вдруг на ее старческом лице появляется хитрая и в то же время теплая улыбка. — Я ведь знаю, кто тебе нужен на самом деле. Я же твоя бабушка, я знаю. И он тоже нуждается в тебе. Так люби, и не думай, что кто-то косо на тебя смотрит. Сейчас это меньшее, что мы можем себе позволить в сложившейся ситуации.              Посмотрев друг на друга, обе одновременно улыбаются: довольная Оленна — тому, что понимает свою внучку, как никто другой; а слегка покрасневшая Маргери — тому, что была уличена в новой симпатии.              — Спасибо, бабушка, — тихо, словно боясь признаться даже самой себе, говорит Маргери, — за поддержку. За все. Твои советы многое для меня значат.              Еще какое-то время груз забот не трогает ее уставшее и поблекшее лицо. Она переводит взгляд на туманный лес, раскинутый перед ними, и страх неизвестности покидает ее думы.              — Никогда не забывай, что тебе говорит бабушка, — напоминает ей Оленна с переполненным любовью и тоской сердцем.              «Ох, мое бедное дитя, — думает Оленна грустно. — Кто же будет тебе помогать, когда меня не станет?»              Она поплотнее закутывается в теплый плед и переводит взгляд с внучки за молочно-туманный горизонт, на солнце, неумолимо растворяющееся в пустоте. Она знает, что с другой стороны, за ее спиной, сейчас все выше поднимается луна, словно зеркальный злой близнец, ждущий, когда солнечное божество наконец погаснет и уйдет за небосклон, чтобы засиять уже в полную силу.              В этот раз закат чувствуется по-другому, и ветер становится нетерпеливее. Но вот что это предвещает? Оленна не знает.              — Главное не бойся, — вдруг говорит она то ли себе, то ли своей внучке, и дрожь пробегает по немощному телу, словно неведомый ветер шебуршит ее кости. — Никогда не стоит бояться того, что ждет тебя впереди. Раз оно ждет, то стоит его как следует встретить: с широкой улыбкой на устах и полной фляжкой виски в кармане.